Итальянские войны (1492–1518): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Венеция уже давно вызывала подозрения у великих держав. Расширение территории республики могло происходить только при помощи хитрой дипломатии, нескончаемого лавирования между интересами всех сторон. С тех пор как в 1501 г. в Тренто составили проект договора между Людовиком XII и Максимилианом, встал вопрос о действиях против Венеции; эта идея лежала в основе всех переговоров, и венецианское правительство отдавало себе в этом отчет. Чтобы избежать этой угрозы, оно, несомненно, рассчитывало на склонность Максимилиана затягивать дела, на трудности, с какими сталкивалась политика Людовика XII, и на взаимное непонимание двух монархов.

Людовик XII упрекал республику в том, что она плохо выполняла союзные обязательства по договору 1499 г., что вела очень двусмысленную игру во время Генуэзского восстания; для него не было секретом, что она имеет виды на некоторые города Миланской области; нередко возникали и пограничные споры между обеими странами. Максимилиан ловко использовал недовольство Франции, чтобы втянуть ее в свои политические комбинации.

В августе Маргарита Австрийская писала Людовику XII: «Я приложу усилия и постараюсь вести дела столь искусно, чтобы, с Господней помощью, привести их к доброму завершению ради общего блага всего христианского мира, как я всегда желала и желаю». 22 ноября в сопровождении «440 верховых» в Камбре прибыл кардинал Амбуазский, облеченный «добрыми и достаточными полномочиями». В сходном же обществе в этот город, четко разделенный на два района, вступила Маргарита.

10 декабря там были подписаны два договора. Император и французский король заключали меж собой мир, который должен был длиться, пока они живы, и год после смерти одного из них. Каждый включил в него собственных союзников, а именно папу, королей Англии, Венгрии, Арагона, а также Гельдерн. По настоянию папы между Максимилианом и французским королем следовало заключить союз для защиты христианской веры. То есть он должен быть направлен прежде всего против османов. Оба монарха обязывались предпринять поход на Восток, предварительно воззвав ко всем суверенам Европы, а если турки вторгнутся в христианские государства, все союзники «должны спешить туда как на пожар».

Но турки упоминались тут только для виду: христианская вера предполагала также сохранение прав и владений Святого престола. А ведь их узурпировали венецианцы, и император был настоящим «поверенным» папства. Обе договаривающиеся стороны создали против них специальную лигу, к которой примкнули папа, представленный кардиналом Амбуазским, и король Арагона. Предполагалось, что верховный понтифик наложит на Венецию интердикт. 1 апреля 1509 г. все союзники должны были вторгнуться на земли республики, и никто из них не имел права прекратить войну, прежде чем всем не вернут то, на что они претендуют: императору — Верону, французскому королю — Брешию, папе — Равенну, испанскому королю — Отранто и т. д. Хоть эти статьи и относились к секретному договору, они составляли главную суть соглашений.

Поскольку арагонский король вошел в состав Лиги, договорились, что кастильские дела будут разрешены полюбовно. Они живо занимали императора и его дочь Маргариту. Каким будет статус юного Карла Австрийского после смерти его деда по матери Фердинанда Арагонского или даже при жизни последнего, не только в Кастилии, но и в Арагоне? Какое положение уготовят королеве Хуане и ее второму сыну Фердинанду? И главное, что будет, если арагонскому королю его жена Жермена родит сына? Чтобы добиться от Испании сотрудничества, Максимилиан согласился пока отложить все эти вопросы, но он помнил о них. Он счел нужным подключить к договору своих наваррских друзей, оговорив, что ни король Франции, ни Гастон де Фуа ничего не предпримут против них, во всяком случае в течение года. Людовик XII и Анна были настолько сердиты на наваррцев, что этот пункт едва не расстроил всё. В последний момент кардинал показал Маргарите «очень странные» письма, после чего она пригрозила покинуть Камбре. Кардинал был вынужден уступить.

В обмен на все эти уступки или обязательства Людовик XII добился согласия императора на расторжение франко-австрийского брака, на прекращение всех прежних ссор между австро-бургундским и французским домами, на обещание официально пожаловать инвеституру на Миланскую область, инвеституру, до тех пор остававшуюся неполной. Но обязательства, принятые Максимилианом, включали всевозможные оговорки. Инвеститура на Миланскую область предоставлялась только с момента, когда Людовик XII перейдет венецианскую границу, притом что император брал отсрочку на сорок дней после 1 апреля 1509 г., чтобы собрать все силы. То есть он бросал французского короля вперед, оставаясь в резерве. Маргарита могла написать, что «надеялась угодить монсеньору и отцу — императору». Возможно, она даже была искренней, уверяя Людовика XII, что намерения ее отца, когда он составлял Камбрейские статьи, были самыми благими.

В самом деле этот договор был всецело выгоден императору, который мог только выиграть от борьбы с венецианцами и которому мир и союз с Францией или с папой давали возможности лучше охранять интересы Карла Австрийского в отношениях с Фердинандом. Что касается Франции, то помощь, какую она предоставляла своим новым союзникам для расширения их владений в Италии, Максимилиану — для достижения согласия с королем Арагона, могла лишь ослабить ее могущество на Апеннинском полуострове. Правду сказать, настоящими политическими победителями были те, кто участвовал в этих переговорах лишь опосредованно, так сказать, укрываясь в полумраке — король Фердинанд и особенно папа Юлий II. Они оба могли только радоваться, видя, как Максимилиан и Людовик XII изматывают в Италии свои силы, в то время как они свои сберегают. Они уже намеревались вступить в игру в удобный для них момент.

Юлию II, папе с конца 1503 г., в 1508 г. было за шестьдесят пять, но возраст не ослабил его, и его страсти были более пылкими, чем когда-либо. Этот понтифик представляется чрезвычайно энергичным, неукротимым. Его портреты, особенно на фреске Рафаэля «Месса в Больсене», создают впечатление, что он был решительным и сильным. Взгляд у него сухой, глаза светлые, борода густая; сбритые усы открывают жесткие и тонкие губы. Этот удивительный человек, вспыльчивый, деспотичный, нечувствительный к опасности, созданный, чтобы повелевать как людьми, так и событиями, блистал даже в самых незначительных поступках. Несмотря на крайности, на какие его толкал темперамент, он имел ум гибкий, тонкий и в то же время обширный, живой и разносторонний. Как все люди того времени, он любил творения человеческого духа, но особенно искусство; он вносил в него пристрастие к великому, какое испытывал; он давал работу Микеланджело, Браманте, Рафаэлю, понимая их и даже побуждая их гений к высочайшим свершениям. Звание «лучшего папы века», каким облекли Льва Х, ему подходит намного больше.

Юлий II был в большей мере политиком, чем государственным деятелем. Прежде всего, он любил заниматься политикой как таковой, рассматривать планы, строить комбинации. Одновременно с политикой или дипломатией он любил и войну. «Что ты говоришь мне о книгах? — сказал он Микеланджело, ваявшему его статую. — Дай мне меч!» Он лелеял прежде всего один замысел — отвоевать церковные провинции, сделать нерушимой светскую власть Святого престола. Для борьбы с Венецией, казавшейся ему слишком сильной, он позвал иностранцев. Потом он пытался столкнуть их между собой, и опять-таки скорей чтобы обеспечить величие Святого престола, чем чтобы освободить другие государства Апеннинского полуострова. Юлий II был патриотом Папского государства, а не Италии. И потом, большое место в его жизни надо отвести стремлению к личному величию, желанию господствовать, особому чувству, побуждавшему его вмешиваться в события или посредничать между людьми, чтобы подчинять или направлять их. В результате ему постоянно казалось, что нечто важное происходит без его участия. Он хотел, как говорил один посол, быть «il signore e il maestro del gioco del mundo»[49].

Поэтому, признавая такие его высочайшие достоинства, как энергия и непримиримое упорство, следует задаться вопросом: не было ли его политическое видение слишком мелочным? Не диктовались ли его замыслы мелкими амбициями или слепой ненавистью? Не пускал ли он в ход очень сложные комбинации просто-напросто затем, чтобы отнять у венецианцев Равенну или отомстить Жоржу Амбуазскому, которого не любил? Бесспорно, он более, чем кто-либо другой, способствовал разжиганию воинственных страстей во Франции, в Германии, в Испании, в Швейцарии и не сумел (а ему следовало бы это предвидеть) не дать им обратиться против Италии. Он был одним из тех, кто подготовил появление Карла V — Карла V разграбления Рима, Карла V Болонского договора. «Италия, — сказал Виллари, — стала полем великих битв и в конечном счете была ввергнута в фатальные авантюры».

II. Аньяделло

К началу 1509 г. в Европе все пришло в движение — дипломатия и войска. 26 ноября 1508 г., возложив одну руку на крест, а другую — на статьи договора, лежащие на алтаре, Максимилиан поклялся перед епископом Парижским и графом Карпи соблюдать Камбрейский мир. Людовик XII совершил такую же церемонию; кардинал Амбуазский приложил «все усилия, какие мог, дабы дать своему повелителю знать» о превосходных намерениях императора. Папа по-прежнему медлил: он примкнул к союзу лишь в марте, а наложил на Венецию интердикт только в апреле 1509 г. Члены коалиции старались приобрести новых союзников в других местах, даже в Венгрии — впрочем, безуспешно. В Швейцарии распустили слух, что Камбрейский пакт направлен столько же против Конфедерации, как и против Венеции, и Национальное собрание объявило, что правительства кантонов не должны выпустить ни одного наемника.

Людовик XII оказался готов первым, как он и обещал. 13 апреля 1509 г. Милан покинул герольд Монжуа в сопровождении трубача и направился в Венецию, чтобы по принятому обычаю объявить войну. Король перешел Альпы 16 апреля. Как всегда, фигурой первостепенного значения при нем был кардинал. Страдая от подагры, он велел нести себя через Альпы на носилках. Он, по словам Жана д'Отона, более чем кто-либо, хотел содействовать «предприятию, каковое он советовал совершить и о каковом вел переговоры, ради чести короля и королевства и всего христианского мира, даже Святого апостолического престола». Вместе с ним двигалось великое множество кардиналов, епископов, служителей церкви, образуя кавалькаду более чем в триста лошадей.

В составе армии был один отчасти новый элемент — национальная пехота. Людовик XII, как уже до него Карл VIII, часто применял в боях швейцарских солдат, но в конечном счете устал от их требований и недисциплинированности. И потом, как бережливый монарх, он находил, что они очень дорого обходятся. 12 января 1509 г. он издал ордонанс, вводивший набор пехотинцев во Франции и устанавливавший правила их использования[50]. «Все оные капитаны (пехотинцев) возьмут только добрых воинов, которые могли бы хорошо служить оному сеньору. После того как оные воины будут набраны, оные капитаны будут ими командовать и вести их, не покидая, и не потерпят, чтобы они грабили... и будут отвечать за их жизнь. Когда же состоится смотр пехотинцев, капитаны дадут комиссарам клятву, что не будут устраивать подложных смотров и не представят лиц, о каковых достоверно не знают, что те служили и пребывали на службе в то время, за которое им будет произведена оплата». Это были правила, введенные в XIV в. для жандармерии, но теперь их применили к пехоте.

Чтобы командовать этими бандами, король выбрал прославленных капитанов из числа капитанов жандармских. Он формально оставил за ними должности командиров прежних рот, но хотел, чтобы в действительности они командовали пехотой, тем самым повышая ее престиж в глазах общества. Он обратился к Молару, Франсуа де Дайону, Галле д'Эйди, Ла Кропту, Ванденессу, Байарду. «Байард, — сказал он, — я хочу, чтобы в этом походе, притом что я даю Вам роту (тяжелой кавалерии) капитана Шателара, который, как мне сказали, умер, под вашим началом были бы пехотинцы, а ваших кавалеристов поведет ваш лейтенант, капитан Пьерпон, человек весьма достойный». Новые командиры должны были принести особую присягу, что будут выполнять январский ордонанс. Существует текст этой присяги, который 15 января подписали Галле д'Эйди, Дайон, Байард, Молар.

Под началом капитана пехотинцев находились, как правило, тысяча или пятьсот человек. Нанимали жителей Ле Мана, лимузенцев, гасконцев, нормандцев. С тех пор численность французов в королевских войсках стала превосходить численность иностранцев, хотя от найма воинов за границей так и не отказались.

Тем не менее блестящая и решающая роль осталась за тяжелой кавалерией. Среди ее командиров можно найти имена, самые громкие во Франции или в Италии, — Шомон Амбуазский, Ла Палис, Шарль де Бурбон, Ла Тремуйь, Тривульцио, Сансеверино.

У венецианцев было около 40 тыс. бойцов и «столько артиллерии, причем такой прекрасной, что больше такого никогда не видели». Их боевой клич звучал так: «Италия и свобода!» Решительное сражение было дано при Аньяделло на реке Адде. Французская армия переправилась через реку, и король разбил лагерь на левом берегу, напротив лагеря венецианцев, после чего четыре дня прошли в артиллерийской перестрелке и в вылазках тяжелой кавалерии. Потом, 14 мая, почти неожиданно завязался бой. Один из венецианских командиров, Питильяно, к тому времени уже начал отступление, другой же, Альвиано, был больше склонен к авантюрам. Брантом о нем сказал, что он первым изобрел «рейды и кавалькады с участием многочисленных воинов весьма далеко в лагерь и расположение врага». При Аньяделло он, очевидно, счел возможным внезапно напасть на неприятеля, двигавшегося неравномерно, и его дерзкий план едва не увенчался успехом. Он ринулся на авангард и потрепал его достаточно сильно, чтобы пришлось вводить в бой ядро королевской армии. Но остальная венецианская армия не поддержала Альвиано, и тот изнемог в борьбе с превосходящими силами французов. Венецианские силы были расстроены, и достигнут гигантский моральный эффект. Казалось, Венеция обречена: король продвинулся до Брешии, до Пескьеры, замок которой взяли за шесть часов. Людовик XII по-прежнему практиковал систему террора, какую ввел в начале войн. «Несколько мужланов из замка Караваджо проверили на себе, что крепче — их шея или зубец стены; это сильно устрашило тех, кто находился в других крепостях».

Но король был вынужден остаться на три недели в Пескьере, дожидаясь Максимилиана. Уполномоченные последнего, не жалея сил, торопили его; «все его благо, честь и возможности вашего дома зависят от этого, ~ писали они Маргарите Австрийской. ~ Королю Франции довольно, чтобы он (император) нынче выступил в поход; вы ссылаетесь на то, что не вся его армия готова, тогда как ему нужно взять всего лишь голубятню». Ничто не помогало, император не появлялся. Тогда король вернулся в Милан. Потом он уехал в Гренобль, чтобы встретиться с королевой, и супруги радостно приветствовали друг друга.

Тем не менее, можно было надеяться, что дело пойдет само собой. Крепости сдавались без единого выстрела, и французам оставалось только назначать в них охрану или передавать их императору: так произошло с Тревизо, с Падуей, с Вероной.

Эти легкие успехи объяснялись тем, что республика не оказывала сопротивления. Она предпочитала переговоры. Она освободила своих подданных на Терраферме от присяги себе на верность, вернула папе города Романьи, а королю Фердинанду — города Неаполитанской области. Тем самым она обеспечила себе как минимум их нейтралитет и сосредоточила войска в своих лагунах, зная, что там ее позиции неприступны, хотя Максимилиан, постоянно выдвигавший все новые планы, предлагал Людовику XII направить против нее мощный флот. Но почти внезапно ситуация переменилась. Горожане Тревизо изгнали войска Лиги; в июле венецианцы отбили Падую. Когда император наконец решил появиться в Италии, крестьяне области Виченцы начали против него партизанскую войну. Атаковав несколько дней Падую, он довольно жалким образом снял осаду, по своему обыкновению осыпав упреками Фердинанда и Людовика XII, а также Ла Палиса, командовавшего в то время армией. Но в 1510 г. Шомон вновь перешел в наступление, заявив, что за пятнадцать дней захватит земли, на которые имеет права император, при одном условии — что тот появится в Италии. Максимилиан ограничился заявлением, что в Вероне у него девять тысяч пехотинцев и три тысячи кавалеристов, но возглавить их не пришел.

Как объяснить эти промедления императора, за которые над ним смеялись или его упрекали все, даже его уполномоченные? Один из них в постскриптуме к письму (с настоятельной просьбой сжечь это письмо) писал: «Не знаю, из-за какого черта все идет так плохо, я проклинаю его долгие запаздывания, которые так затягиваются... другого писать не хочу». Людовик XII говорил об императоре довольно пренебрежительно, один флорентийский посланник утверждал, что «рассчитывать на него — все равно, что спорить о святой Троице». Одной из причин пассивности Максимилиана было отсутствие у него денег. В мае 1510 г. он взял в долг 32 тыс. дукатов под залог Вероны и Леньяно. Он называл себя exhaustus (опустошенным). Но для его проволочек надо искать и более глубокие причины.

И прежде всего в его отношениях с французским двором. При этом не было таких знаков любезности, на какие бы скупились: Людовик XII, принимая оммаж за графство Шароле, который кардинал Гаттинара принес ему от имени Маргариты Австрийской, заявил, «что предпочел бы получить поцелуй (оммажа) от самой принцессы». Маргарита написала королю «собственноручное письмо, чтобы утешить его в болезни», а другое — кардиналу, страдавшему подагрой. Однако за всей этой благообразностью то и дело обнаруживались несогласия. Еще в июле 1509 г. встреча, которая должна была произойти между двумя монархами, чтобы они согласовали итальянскую политику, не состоялась «по вине дьявола». А когда венецианцы в ноябре 1509 г. послали в Мантую делегатов и те договорились там с представителями императора — позволить это Максимилиана тоже подтолкнул дьявол? «Было бы лучше, — говорили его собственные чиновники, — чтобы послов Венеции не принимали. Следуя нашим гибельным путем, мы только теряем репутацию и губим свое дело». Все это объясняет, почему Франция держала про запас вопрос Гельдерна: при необходимости герцога можно было бросить против Германии. Несмотря на переговоры, предпринятые в 1510 г., огонь возможной войны продолжал тлеть. Максимилиан, со своей стороны, не лишал покровительства суверенов Наварры.

Контролировал ситуацию испанский король, потому что присоединение к Камбрейскому договору его мало к чему обязывало, и исход дела в пользу или в ущерб Венеции зависел от того, применит ли он оружие или воздержится. Поэтому вопрос Кастилии, по-прежнему остававшейся предметом спора между ним и обоими эрцгерцогами, Карлом и его братом, постарались уладить к его удовлетворению. Миссию арбитра принял на себя Людовик XII, и легат приложил все усилия, чтобы примирить обоих соперников. В конечном счете подписали новый союзный договор, в который вошли император, Фердинанд, Людовик XII, папа, король Англии. Этот договор воспроизводил обязательства, принятые в Камбре. Послы Максимилиана подчеркивали, что в настоящий момент для него сложилось трудное положение. Гаттинара в секретном письме писал: «Уверяю вас, что он никогда не имел ни столь низкой, ни столь жалкой репутации и его дело не оказывалось в столь большой опасности». Пытаясь разрешить ситуацию, Франция осталась ни с чем.

III. Смерть Жоржа Амбуазского

Папа дурачил Францию уже давно. Юлий II принял депутатов от Венеции еще в июле 1509 г. После того как республика вернула Святому престолу свои завоевания в Романье, а также обязалась отказаться от всякого права назначения на церковные должности, от обложения духовенства налогом и от запретов, сковывавших деятельность папских коммерсантов в Адриатическом море, папа «собственными устами» предложил отпустить ей грехи на заседании консистории, состоявшемся в феврале 1510 г. Против высказались только кардиналы Германии и Франции. 24 февраля был снят интердикт. Это означало разрыв с Камбрейской лигой. Его инициатива исходила от великого понтифика, и этот разрыв знаменовал его настоящий выход на сцену.

Почти тогда же не стало кардинала Амбуазского — он умер в Лионе 25 мая 1510 г. Болезнь уже давно предвещала это событие. Все письма конца 1509 г. и начала 1510 г. полны новостей о его здоровье, состояние которого часто тормозило важные дела, даром что вместо него уже назначили Роберте и Дю Бушажа. Похороны ему устроили необыкновенно пышные; тело перевезли из Лиона в Руан в сопровождении гигантской процессии из сеньоров, чиновников, монахов, священников. Однако падение его семьи, ради возвышения которой до высших должностей он приложил столько труда, было внезапным и глубоким. Когда в феврале 1511 г. умер его племянник Шомон, из членов его династии остались одни безвестные особы, которые поделили богатства, оставленные им, но сами остались на заднем плане. Неизвестно, вызвала ли его смерть искренние сожаления, как у короля, так и у его окружения. Агент Маргариты Австрийской, сообщая ей эту весть, добавил: «Мне кажется, Вам стоило бы направить мне письма для короля, чтобы утешить его в связи с этой кончиной, и послать какой-нибудь подарок г-ну казначею Роберте (он заранее позаботился намекнуть, что это человек практичный)», уже назначенному преемником кардинала. Что касается папы, то он, по словам Бембо, очень радовался смерти кардинала, что ничуть не должно удивлять.

С 1498 по 1510 г. Жорж Амбуазский играл в государстве очень значительную роль. В этом сходятся все свидетельства — письма послов, которых непрестанно занимало, что думает, что говорит, что делает кардинал, рассказы или намеки хронистов, постоянно, почти в одних и тех же выражениях, возвращавшихся к мысли, что мнения этого конфидента управляют королем. Его положение архиепископа, кардинала, легата a latere [со стороны папы] добавляло к этому политическому влиянию весомость церковных титулов, в то время столь внушительных для общественного мнения; «Ipse est vere rex Franciæ»[51], — писал один современник.

Не менее значительное место кардинал занимал и в Европе. Он был par excellence поверенным по итальянским делам. В Милан он вошел в первый же день одновременно с Людовиком XII и с тех пор побывал там много раз; в дипломатическом смысле он там почти натурализовался. Создавалось сильное впечатление, что он ведет две политики — министра и кардинала, иногда сочетавшихся, часто мешавших одна другой; первая была направлена на то, чтобы поддержать амбиции Людовика XII, вторая — чтобы содействовать его собственным притязаниям на папский престол. Пытаясь добиться успеха, сначала он решил заключить союз с императором; но права сюзеренитета, какие империя имела на Милан, давали возможность лишь для кажущегося союза, а при австро-бургундском императоре миланский вопрос дополнительно осложняло присутствие бургундского. В этой ситуации ему пришлось искать противовес в другом месте, и поначалу он счел, что нашел его в особе Филиппа Красивого. Когда эта комбинация развалилась из-за безвременной смерти последнего, он обратился к Фердинанду Арагонскому; это был очень неосторожный шаг, усиливавший уже не князя без собственной страны, а главу могучего народа. Потом он вернулся к императору. Итогом всей этой политики нестабильного равновесия стал Камбрейский договор. Кардинал задумал его, не сводя глаз с Италии; он пожертвовал всем ради союза с империей, питая странную иллюзию, что может его усилить за счет подключения арагонского короля и папы, которых, несомненно, воспринимал как легко управляемых статистов! Ведь среди всех этих проявлений недостаточной проницательности надо отметить, что он ни о чем не догадывался в отношении Юлия II.

[49] Господином и мастером мировой игры (ит.).

[50] Инициатором этой меры был маршал де Жье, который еще при воцарении короля советовал ему «взять на службу людей из своего королевства, как пехотинцев, так и дворян, и созвать свой бан и арьербан, к помощи коего не прибегали уже лет двадцать или двадцать пять». Он еще раз воспроизвел эти мысли во время Неаполитанской войны, в 1503 г. Он предложил набрать в королевстве двадцать тысяч арбалетчиков, лучников или копейщиков и дополнить эту меру составлением списка фьефов с указанием, какой воинский контингент можно требовать с каждого. Рекрутировать пехотинцев предполагалось в первую очередь в землях Нормандии, Пикардии, Анжу, Мена, Шампани, Дофине и Гиени, откуда до этого поступало больше всего добровольцев. Начали даже рассылать требования бальи. В Пикардии отобрали четыреста-пятьсот человек.

[51] Это настоящий король Франции (лат.).