Снова это подергивание. Может быть, не такая уж ты и глупая…
Это был далеко не первый случай, когда Мьюз заручался поддержкой незнакомца постарше; достаточно вспомнить Уилла и Дарлин Лукас. Грир хотелось расспросить Шеф подробнее – не только о Мьюзе, но и обо всем на свете, о тайнах жизни и смерти; внезапно ей показалось, что эта старуха-зомби способна на все. Но она не решилась медлить. Нисимура и прочие его сторонники вот-вот покажутся. В любом случае Шеф уже потеряла к ней интерес. Она разжала свои костлявые кулаки – и два обрывка фотографии Мьюза упали на тротуар, превратившись в мусор. Зомби склонила костлявую голову, чтобы еще раз взглянуть на свой новый значок.
Грир вошла в кондитерскую. Ноябрьский холод превратился в февральскую стужу. «Борись, – велела она себе, – не поворачивай назад, не убегай, не поступайся надеждой». Ее ботинки хрустели по крошащейся плитке, частицам штукатурки и осколкам керамики. Грир замерла, наклонила голову, закрыла глаза и что-то услышала. Возможно, она сумасшедшая. Люди говорили об этом с самого ее рождения. Но верить своим ушам – стоило. «Ура, тост!» – подумала Грир, рассмеялась и почувствовала, как страх пробирает ее до кончиков пальцев. Ей показалось, что она услышала за дверью, предназначенной только для персонала, наверху какой-то незримой доселе лестницы, медленные, низкие отзвуки того, что могло быть первыми тактами той так и не законченной протестной песни.
Уходи.
6. Заяц, волк
7. Так это был понедельник?
Сильные эмоции на малой громкости: к такому после рокового октября быстро привыкли.
Багровые лица, покрытые слюной губы и окостенелые позы быстро стали признаками ярости и страха. Шарлин заметила, как напряглось лицо Нисимуры; это выражение, как он однажды сказал ей, его коллегами-моряками называлось «накал». Он кивнул, жестом приказывая опустить носилки. Шарлин подчинилась и повернулась лицом к заходящему солнцу. Личико таращился куда-то на Куин-стрит, Гофман следовала его примеру. Нисимура вошел в поле зрения Шарлин и встал между двумя другими.
Двумя. Не тремя, как прежде.
– Надо было начать раньше, – прошипел Нисимура.
Ноябрьский вечер в Торонто наступил около пяти. Если они хотели вернуться в форт к тому времени, у них было максимум сорок минут, чтобы выяснить, что произошло.
Нисимура оглянулся через плечо.
– Эй, Рутковски. Она тебе что-нибудь сказала?
Шарлин покачала головой. Она чувствовала себя паршиво. Она беспокоилась об успехе этой миссии с тех пор, как увидела имя Грир Морган в списке. Бедная женщина была в трауре, любому это было ясно. Но для Грир это не означало рыдать в постели. Для нее это означало поиск, составление планов и подготовку. Шарлин верила, что жизнь в Мутной Заводи вселила в Грир умиротворение, которого она, вероятно, никогда не знала. Но когда-то Грир была известна как Волк, а волки не поддаются дрессировке, как известно. Их очень сложно приручить.
– Гофман! Ты в курсе, куда она отлучилась?
Библиотекарша покачала головой. Нисимура обратился к Личику:
– Скажи хоть ты мне, что знаешь, где Грир.
Шарлин потребовался год, чтобы научиться распознавать эмоции в мешанине из рубленого и ободранного мяса, заменявшей Личику лицо. Как оказалось, основная трудность заключалась в том, что его эмоции редко менялись. Он был неизменно спокоен и оптимистичен; если бы на Личико не было так неприятно смотреть, Шарлин бы поставила его сразу после Луиса Акоцеллы в списке людей, чьим обществом дорожила. Уход Грир никак не повлиял на самообладание этого человека. Он указал на соседний квартал.
– Она пошла к Шеф, – заявил Личико.
– Хорошо хоть, что ты заметил, – сказал Нисимура. – Как у нас дела с кониной?
– Больше нет, – ответил Личико, и Шарлин повторила следом за ним:
– Больше нет.
Нисимура крепко призадумался.
– Что ж. Хорошо. Давайте сходим к Шеф, старуха от нас недалеко. Следите за «мякоткой». Мы с Шарлин понесем носилки. У тебя есть пистолет, Личико, на случай чего.
Шарлин не могла не воодушевиться. Нисимура умел так воздействовать на людей. Обычно он был открытым и искренним, что делало его редкую склонность к повелительному тону еще более бодрящей. И снова Шарлин вспомнился Луис – как он просил ее взвесить миску с кишками или назвать причину смерти. Тут ее девичье анархичное «я» пришло бы в ужас, узнав, что ей нравится выполнять приказы, но Шарлин это делала, потому что ей совершенно точно нравилось доводить дела до конца. Она поспешила к носилкам, подождала, пока Нисимура возьмет со своего конца, и на счет «три» они подняли носилки.
Глаза «мякотки» подрагивали, напоминая целые желтки. С момента основания хосписа Шарлин оказала помощь сотням мягкотелых – как в качестве руководителя учреждения, так и, когда наступала ее очередь, в качестве сиделки. Кстати, прямо сейчас она присматривала за особенно трогательным «мякоткой» по прозвищу Малыш Хедрик. От вида «мякоток» вблизи у нее все еще сжималось сердце. Шарлин задавалась вопросом: было бы ее юное «я» тоже потрясено этим? Неужели Шарлин Рутковски тоже стала немножечко мягкотелой?
Определение уровня посмертного разложения было частью ее работы в Сан-Диего, и в случае с зомби эта задача была сложнее и наверняка пришлась бы по вкусу Луису: их разложение происходило медленнее. Предполагали, что это связано с поглощением ими нервной ткани из мозгов жертв, но Шарлин не думала, что это соответствует действительности; сообщения о том, что зомби жаждут мозгов, были такими же ложными, как и те, где утверждалось, что у зомби достаточно здоровых хрящей и сухожилий, чтобы бегать. Однако стадии их гниения можно было масштабировать до уровня живых существ.
Эта особь была классическим примером. На момент смерти девушке было около восемнадцати лет. Все стадии трупного окоченения, набухания и разрыва тканей, разжижения жировой прослойки остались позади. Шарлин запомнила порядок гниения внутренних органов по вульгарному акростиху, придуманному вместе с однокурсниками-медиками:
То есть порядок гниения органов располагался так:
1) трахея и гортань,