Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следующим объектом обследования правительственной комиссии стал Ташкентский хлебозавод. Строительство осуществлялось в ударном порядке и было сдано в эксплуатацию в срок. Однако хлебозавод систематически выпускал недоброкачественный — непропеченный хлеб. Оказалось, что дирекция хлебозавода была поставлена в тяжелые условия, так как московский главк требовал высокого припека, покрывающего все издержки производства.

В этот период государство уже встало на путь широкой спекуляции хлебом.

Хлеб обходился государству с учетом всех издержек производства и припека в 8–9 копеек за килограмм, а продавался населению белый и серый в среднем по 80–90 копеек за килограмм. Позднее отпускные цены вновь подняли, а себестоимость производства, на основе стахановских достижений ударников и увеличения припека, снизилась. Государство успешно продолжало спекулировать на хлебе. Население не могло обойтись без хлеба и покупало, и покупает хлеб по тем ценам, которые диктовала и диктует коммунистическая власть. После Второй мировой войны цена на хлеб вновь увеличена в два раза, а заготовительные государственные цены на хлеб, покупаемый у колхозов, оставлен на прежнем уровне дореволюционной России.

Рыночные отпускные цены, конечно, не распространялись на расчеты с армией, получавшей хлеб по себестоимости.

По результатам обследования строительства и деятельности хлебозавода правительственная комиссия ограничилась декларативными предложениями об улучшении качества выпечки и расширении ассортимента.

Узбекский Совнарком заслушал доклад по материалам расследования. Файзулла Ходжаев был резок в своих высказываниях, но своих замечаний не внес, а ограничился подтверждением решений, принятых Манжарой.

Мое новое служебное положение обязывало ежегодно ездить в Москву для защиты производственно-финансовых планов и бюджета. Поездки в Москву были обычно интересными в деловом отношении и отвлекали от повседневной рутины Наркомата. Мне запомнилась одна из таких поездок — в обществе Исламова — нового наркома финансов Узбекской республики. Акбар Исламов был начитанным, культурным человеком. Выдвинулся он на работе в Совете Национальностей Верховного Совета СССР и состоял его членом. Красный значок члена ЦИК СССР подчеркивал его представительную внешность. В Узбекистане он был популярен, как один из ведущих узбеков и член Центрального комитета коммунистической партии Узбекистана.

Ехали мы, как обычно, в международном вагоне первого класса. На вокзале, в комнате для членов правительства, я встретил своего наркома в окружении нескольких подобострастных узбеков. Подали поезд и мы вышли садиться в вагон. Свистки милиционеров железнодорожной охраны войск НКВД и шум на перроне нас остановил. По перрону вели группу — человек тридцать — беспризорников, окруженную десятком охранников-НКВДистов с наганами в руках. Черные, в паровозной копоти и угле, изможденные лица девочек и мальчиков, какие-то фантастические лохмотья, вместо одежды, опорки на ногах производили жуткое впечатление. Эти дети вокзалов осыпали своих конвоиров проклятьями и руганью.

— Откуда вы их взяли? — спросил Исламов одного из НКВДистов.

При виде красного флажка с надписью «ЦИК СССР» на лацкане пиджака Исламова, охранник взял под козырек.

— Кулацкое отребье. Никак не избавимся. Одних выволакиваем, другие приезжают. Устроили здесь под перроном целое общежитие. Видите, даже брюхатые есть, засмеялся НКВДист и кивнул в сторону двух худеньких девочек-подростков на вид лет по четырнадцати.

Исламов ничего не сказал. Шествие прошло, и мы сели в вагон экспресса Ташкент — Москва. Я не мог забыть изможденные лица этих детей, потерявших человеческое выражение, измученных постоянными скитаниями по СССР в угольных ящиках, под пассажирскими вагонами экспрессов, оторванных от семьи и погибающих под перронами вокзалов.

Исламов сочувственно кивал головой, когда я ему говорил о тяжелой проблеме беспризорничества в СССР, о гибели десятков, а может, и сотен тысяч ребят, повинных только в том, что их родители оказались трудолюбивыми зажиточными крестьянами и были сосланы в концлагеря.

Нужны ли эти бесчеловечные социальные потрясения, приведут ли они к социальной справедливости и экономическому процветанию?

Неприкрытая действительность стоит перед глазами: разорение, нищета, бесхозяйственность, голод, смерть десятков миллионов людей…

Вагон плавно покачивается, едва поблескивает синяя лампочка ночника, белеют простыни постельного белья.

Через четверо суток мы в Москве. В гостинице «Савой» на Неглинной занимаем номера.

Начинается сутолока бесконечных совещаний, заседаний, согласований с Госпланом и Наркомфином СССР производственных, финансовых планов, лимитов капиталовложений и бюджета Узбекской республики на наступающий новый хозяйственный год.

Наркомфин Союза ревниво охраняет Союзную казну. Московскими партийными органами заранее намечены строгие рамки бюджетов всех республик. Госплан с Наркомфином только подравнивают запросы к лимитам ЦК ВКП(б).

Финансовая налоговая система построена с точки зрения национальной политики весьма хитро. Узбекистан — хлопководческая база Советского Союза и занимает по сбору хлопка около 70 % удельного веса в хлопковом балансе СССР. Несколько миллионов тонн хлопка вывозится в Советский Союз и узбекские колхозы получают за свою продукцию заниженную стоимость в ценах золотого исчисления рубля. Частично хлопок возвращается в Узбекистан уже как текстиль и реализуется с наценкой, в десять раз превышающей себестоимости. Наценки поступают, минуя бюджет Узбекской республики, на счета Нарком-фина СССР. Этот порядок сохраняется по шелку-сырцу, каракулю, хлопковому маслу, кожам и другим видам сельскохозяйственного сырья и по всем видам промышленных изделий.

Союзные главки, заготовляющие в Узбекистане хлопок, не доплачивают Узбекистану миллиарды, а 90 % налогов на торговой оборот, собираемые торговой сетью, поступают в кассу союзного бюджета. Такая финансовая эквилибристика приводит к тому, что бюджет Узбекской республики формально дефицитен, хотя его объем и ничтожно мал. Ущемление интересов Узбекской республики понятно мне и узбекам — руководителям республики, но говорить об этом нельзя. В таком же положении, конечно, и другие союзные республики: Украина, РСФСР — хлеб, лен, уголь и прочее сырье, Азербайджан — нефть и т. д. Зато финансовый кулак союзного бюджета силен, и он, как молотом, забивает все новые гвозди, финансируя бесперебойно коммунистическую военно-полицейскую машину.

Рубли Советского Союза по их товарной стоимости разные и это определяет политику Наркомфина Союза. На первом месте по высокой покупательной способности стоит рубль по расчетам с крестьянством за заготовляемую государством сельскохозяйственную продукцию. На этом же уровне, близком к золотому паритету, поддерживается и курс рубля по расчетам Военного ведомства с бюджетом.

Рубль, финансирующий капиталовложения так же, как и Военное ведомство, отоварен высоко — тонна стали-катанки по государственным расценкам 70–80 руб., поэтому при защите хозяйственного плана идет постоянная борьба с Госпланом и Наркомфином за сохранение объема капиталовложений на необходимые для хозяйства Узбекистана объекты строительства. Работники Госплана и Наркомфи-на мало считаются с официальными заявками узбекских органов. Многое при защите плана и бюджета зависит от того, будет ли найден общий язык с работниками Центрального аппарата.

Согласование и утверждение всех показателей плана тянется неделями. Только изредка можно выбрать время, чтобы пойти в театр или навестить старых друзей.

В Москве я встретил свою бывшую однокурсницу по институту, Таню. Ее постигли новые житейские невзгоды. Ее мужа, врача-зоотехника, в тридцатые годы арестовали и сослали на десять лет по обвинению в гибели свиней. В том совхозе, где работал Андрей, муж Тани, подохло какое-то количество свиней и его обвинили во вредительстве. Я был абсолютно уверен, что обвинение Андрея, как и многих других ветеринарных врачей, построено на вымысле, и гибель свиней вызвана не вредительством, а обычной для советской системы бесхозяйственностью.

Таня поведала мне об этом несчастье, горько плача. Она приехала к своим родителям с Украины, где жила с мужем, пытаясь найти пути для спасения Андрея. Но чем можно помочь Тане? Единственная для меня реальная возможность — это попытаться переговорить с Вышинским. Ведь помог же он мне однажды в жизни, когда меня вычистили из института. Может быть, и в данном случае он окажет свое содействие.

Таня сразу уцепилась за эту мелькнувшую маленькую надежду. Мы составили с ней заявление на имя Вышинского, и я решил на следующий же день добиться у него приема.

Резиденция Вышинского, в этот период Верховного прокурора Советского Союза, находилась на Дмитровке.

Мрачное, серое здание, охранники НКВДисты у проходной — все это сразу произвело на меня тягостное впечатление. После личного разговора с Вышинским по телефону из проходной (я напоминаю ему о нашем знакомстве) он дает приказание выдать мне пропуск.

Сумею ли я объяснить Вышинскому всю нелепость обвинения и добиться освобождения Андрея? Какими словами убедить Вышинского? Ведь Вышинский уже сделал карьеру, и у меня нет поддержки со стороны нужных ему людей. Да и кто ему теперь «нужен» в его новой роли прокурора Верховного Суда Союза! Но попытаться необходимо — перед глазами стоит заплаканное лицо Тани.