Сестра начинает суетиться вокруг: ставит чашки, заглядывает в сковороду со шкварчащими котлетами, а потом вытаскивает из холодильника пирожные.
— Мам вчера купила, — трясет коробку.
— Класс, — улыбаюсь, но получается неискренне.
Почему-то только сейчас мне в голову приходит одна простая вещь — Маринка утром первая заговорила про Астахова. Мы не вспоминали о нем последний год точно. По крайней мере, вслух даже имени его не называли, а теперь она почему-то о нем заикнулась. Почему?
Виктор сказал, что я звонила им в офис и угрожала. Он был в этом уверен.
А что, если это Марина? Может быть, она поэтому про Димку утром и вспомнила?
— Марин…
— М?
— Почему ты утром говорила про Диму?
Маринка на секунду замирает, и ее брови съезжаются к переносице.
— Этого козла? Да не знаю, к слову пришлось, — хмурится. — О нем в последнее время из каждого утюга трубят. Выбесил. Сидит там, весь такой лощеный, рассказывает, как пролетариату уровень жизни поднимет. Врет и не краснеет, урод!
Марина всегда была вспыльчивой и более эмоциональной, чем я, поэтому подозревать ее в шантаже я будто бы не имею права. К тому же, она моя сестра и никогда бы так не поступила, не сказав мне. Ведь правда?
— А что, Кари?
— Я сегодня видела Журавлева, — произношу полушепотом, и Маринка роняет из рук лопаточку.
— Чего? Когда? Где?
— У нас во дворе. Он приезжал. С охраной.
Зажмуриваюсь. Леденящий ужас той сцены накатывает по второму кругу, и мне приходится сильно постараться, чтобы взять себя в руки.
Первые минуты я даже не могу произнести ни слова. Молчу, глядя на свои пальцы, умиротворенно лежащие на коленях. Но это лишь с виду. На самом деле костяшки так напряжены, что я не смогу их сейчас согнуть.
— Что ему было нужно? — шепчет Маринка, прикрывая дверь на кухню, и садится на табурет рядом со мной.
Хватаю воздух и, чуть ли не заикаясь, рассказываю ей обо всем, что мне сегодня сказали. Про договор, про угрозы, про то, что кто-то, назвавшись мной, решил их шантажировать.
Марина сидит все это время молча и неподвижно. Смотрит на меня, поджав губы, и ее плечи с каждым новым словом напрягаются все сильнее.
— Ты правильно сделала, что не стала ничего подписывать. После всего эти гады просто не имеют права диктовать тебе условия. Слышишь?
Маринка вскакивает с табурета и обнимает меня со спины, немного навалившись на меня своим весом.
— Может, в полицию пойти? Они же угрожали…
— Кто это может подтвердить? — спрашиваю не своим голосом. — Я хочу проконсультироваться с юристом. Найду хорошего, и он точно скажет, что мы можем сделать в такой ситуации.
— Да, ты права. У них деньги, связи, адвокаты. Полиция нам не поможет. Каришь, ты главное помни, — крепко обнимает меня за плечи, — у тебя есть мы, и мы все на твоей стороне. Слышишь? Мы не позволим им тебя тронуть. Ни тебя, ни Илюшу!
— Спасибо, — шепчу на выдохе. — У тебя завтра выходной, ты посидишь с Илюшей? Я сбегаю на собеседование, а потом поеду к юристу. Ладно?
— Конечно.
— Только не говори маме про Астахова, про то, что Виктор приезжал. Она будет волноваться.
— Карин, — Маринка закатывает глаза, — это даже не обсуждается.