– А кому еще? Этот – дурак дураком. – Дедушка вжался в стул. – Эта – профурсетка. – Мама закатила глаза. – А эта, – она устало махнула в сторону дедушкиной сестры, – шестьдесят лет уже, а замуж так и не вышла. Живет для себя. И проживет до ста лет. И только я – для других. Сердце больное все.
В воздухе воцарилась гнетущая атмосфера приближающегося скандала.
– А за кого мне было замуж выходить? – отреагировала на провокацию дедушкина сестра. – Всех моих женихов на войне поубивало. По свиданиям когда ходить? На руках два старика было! Старики – это не дети. Старики – это гораздо хуже.
Но бабушка уже раскрутила привычную пластинку и не слушала контраргументов:
– И грядки лучшие себе забрала! На солнце, да в черноземе. Куда тебе столько патиссонов? Отдала бы нам грядки. У нас семья. Но нет – мое, все мое. Эгоизм, кругом – сплошной эгоизм.
– А ведь говорила я тебе, – сестра вспомнила про дедушку, который, как провинившийся ребенок, очерчивал вилкой бананы, изображенные на скатерти, – женись лучше на генеральше Соньке Статкус!
Выпив положенное молоко, я поставила стакан на поблекший от времени ананас, незаметно ускользнула к себе, залезла в кровать и накрылась с головой одеялом. От меня пахло козой. На террасе взрослые делили резиновую шкуру некупленного круга. Наконец дедушка предложил домашним угомониться – хотя бы из уважения к памяти прадедушки, который, строя дачу, вряд ли предполагал, что она станет полем боя. Над домом смыкали ветви столетние ели, уберегая его от внешнего зла.
Утро оказалось понедельником. На террасе – на столе, на низеньком пузатом холодильнике, сколоченной прадедом тумбочке хаотично, как белые грибы на поляне, – стояли оставленные домашними кружки с недопитым кофе. Завтракали после скандала порознь. В доме никого не было. Все разъехались по работам, и только папа ушел на рыбалку – иначе какой потом клев. Посреди стола накрахмаленной горкой топорщилось полотенце. Под ним обнаружились сырники и молоко. Я опасливо надкусила сырник, и не зря – в нем оказался изюм. Я ненавидела изюм, от него у меня почему-то сводило рот, но это был второй фаворит после сельдерея в бабушкином гастрономическом арсенале. Сырники я припасла для местных котов, а козье молоко выплеснула в раковину. Из раковины оно с грохотом полилось в железное ведро. За этой дерзостью со стены наблюдал прадедушка. Конечно, это был не сам прадед, а всего лишь его портрет в окислившейся от времени раме. Я почти не помнила его, но знала, что специально для меня старик оснастил все двери в доме малюсенькими ручками на метровой, детской высоте.
Я подошла поближе к портрету, задрала голову и молитвенно сложила руки на пышных рюшах пестрого китайского сарафана:
– Деда, сделай так, чтобы у меня тоже был круг. Круг-дельфин, я такой у девочки видела. Или можно просто голубой, самый обычный. Дельфин или просто голубой. Можно даже… коричневый. Хотя бы коричневый.
Я повторила молитву три раза и перекрестилась правой рукой, как учила меня бабушка.
За приоткрытой дверью крыльца кто-то сдавленно захихикал. В дверном проеме показалась голова соседского мальчика Ильи. Он был странно подстрижен собственной теткой, к которой его отправляли на лето, но мы дружили. Бабушка называла тетку «еще одной» – как и дедушкина сестра, та была незамужней. Илья даже как-то съел «ради меня» несколько поганок, растущих во влажной тьме кустов шиповника. Думали – умрет, а он – ничего.
– У меня есть круг. Хочешь, я его тебе подарю? – предложил Илья. – Только ты должна кое-что сделать.
– Подари, – оживилась я. – А что я должна сделать?
– Раздеться догола! – выпалил сосед.
– Что, прямо здесь? – засомневалась я. – А если зайдет твоя тетя?
Тетка Ильи была женщиной строгих правил. Настолько, что выключала телевизор, если в бразильских сериалах начинали целоваться.
– Зачем же здесь, – согласился мой друг. – Можно в душе! – Илья кивнул в сторону странного строения с бочкой на крыше, которую дедушка каждое утро, кряхтя, наполнял водой. – Я даже могу не заходить, посмотрю в щель – там и так все видно.
Произнося последнюю фразу, Илья слегка смутился.
– Сразу подаришь? – уточнила я.
– Сразу. Клянусь сердцем матери! – заверил маленький вуайерист.
Я согласилась. У Ильи был классный круг. С Микки-Маусом! Отец привез ему диковинку из удивительной страны ФРГ.
Я скрипнула покосившейся от влаги дверью душа и на всякий случай закрыла ее на крючок. Он с трудом вписался в забитый в доску загнутый ржавый гвоздь. Полутьма была изрезана полосами солнечного света, в которых мельтешили и сверкали пылинки. Я скинула сандалики и ступила голыми ногами на скользкий прохладный пол. Пахло сыростью. В углах утлой постройки рос мох и несколько тощих грибков. Надо потом предложить Илье их съесть. Сняла нарядный сарафан. Подумала – и стянула трусы до колен. Они сами упали на голые ступни с поджатыми пальцами. Я сделала шаг из порочного круга. Полосы света гуляли по загорелой коже.
В одной из щелей, самой широкой, хищно блестел шкодливый соседский глаз.
– Ты похожа на тигра!
Я рассматривала свои звериные лапы и голый полосатый живот. За дверью послышался странный шорох и глухой топот убегающих по земляной тропинке ног. Я быстро вскочила в исподнее, натянула сарафан, наспех влезла в сандалии, дернула дверь – она была заперта снаружи, кажется, на корявую палку.
– Дурак, – прокричала я в щель.
Я стала бить в деревянные доски хрупким плечиком, палка в дверной ручке крутилась в агонии, но не сдавалась. Наконец коряга повернулась узловатым боком на девяносто градусов, съехала вниз и выпала из ржавой железной скобы.
В лицо дохнула свобода.
Я села на порог, жестом императрицы застегнула сандалии и, сорвав полутораметровый зонт крапивы, отправилась на поиски заточителя. Обошла сад, заглянула за дровницу, проверила дачный нужник – соседа нигде не было. Крапива колола пальцы. Я выбросила ее в яму с компостом и вышла за калитку в надежде увидеть Илью в липовой аллее убегающим к своей стародевной тетке.