– Ничего страшного, – повторяла она, отрывая лоскуты бумаги от рулона, прикрученного к стене. – Вино, вино будешь? Надо выпить, после такого надо пить.
Элина провела гостей в переговорную, захлопнула жалюзи и, сморщившись от усилий, откупорила темную зеленоватую бутыль.
– Как же вы без торта? – спросила Серафима, принимая из ее рук пластиковый стаканчик с красным. Оттопырив прозрачные, голубоватые пальцы пришельца, секретарша открыла коробку в слегка переваренных кусочках печенья.
– Изумительно, – восхитилась она, внимательно изучив ее плачевное содержимое. – Это то, что нам надо! Наша компания как раз занимается подрывом зданий. Раздолбанный торт идеально соответствует концепции! Главное – грамотно его позиционировать.
Серафима ехала домой на блестящем такси. Кошелек приятно грела честно заработанная и заплаченная десятка. Голова шла кругом: она, конечно, ошибалась в людях, один диванный муж чего стоит, но чтобы так. В мир большого кондитерского бизнеса маленькая Фима определенно войдет другим человеком.
– Хорошая баба, – восхищался водила, вспоминая Элину. – Интересно, у нее грудь своя или силиконовая?
– Своя, своя, – умилялась Серафима.
Савва спал в автокресле. В руке он сжимал брелок с металлическим динамитиком – прощальным подарком секретарши. В конференц-зале оставленного на рогах небоскреба белые воротнички и коктейльные платья поднимали бокалы над расплющенным шоколадным уродцем, символом разрушительной компании. В чистых стеклах автомобиля рассыпались огни однообразных многоэтажек московского спальника. В многоэтажках на диванах валялись чьи-то мужья. «Взорвать бы все это к чертям», – сонно думала Серафима.
Она попросила водилу остановиться у церкви. Районная церковь – удобная штука, всегда можно забежать с утра или зайти после работы. Взяла спящего сына на руки, накинула шейный платок на голову, кое-как перекрестилась и вошла внутрь. На живописных сводах в библейских ликах притихли точки комаров. Шла вечерняя служба. Прихожане молились о каждом, и каждый – обо всех. Придерживая на плече тяжелого Савву, Серафима повторяла «Верую…» и «Отче наш…» и благодарила всех святых и угодников, которые сегодня ее, конечно, помучили, но не дали, не дали пропасть. Ставила свечки за здравие. Водиле и Элине. Савве и маме. Диванному мужу. Слезы текли по Серафиминым щекам и капали на свободную от сына руку вместе с воском, горячие, благодарные слезы.
Домой пришли поздно. В комнате мельтешили голубые всполохи от телика: волонтер действительно вернулся. Зырит. На тумбочке в коридоре надрывалась рация. Скрипучий голос сообщал, что какая-то старушка ушла по грибы и исчезла в ельнике. Серафима осторожно положила Савву на диван.
– Ну как, заплатили за урода твоего? Не кидалово? – поинтересовался диванный супруг. – Я бы за пивом сбегал.
– Заплатили, – устало улыбнулась Фима. – А торт, представляешь, он действительно развалился…
– А я говорил, говорил! – возликовал муж. – Руки-то, руки, понюхай, откуда растут!
Серафима понюхала. Руки пахли ладаном.
Пять кругов
В детстве каждое лето меня увозили на подмосковную дачу – ребенку нужен простор и козье молоко. За молоком к ветхой старушке Марьпалне через железнодорожные пути, час туда – час обратно, каждый день ходила бабушка. Пока она совершала свой незаметный подвиг, дедушка водил меня на плотину – купаться. Я стояла по колено в холодной коричневой воде и не решалась окунуться. Ноги, руки, спина – все было в мурашках. Я видела такие у обезглавленного цыпленка в продуктовом магазине. Солнце жгло плечи. Резиновая шапочка с объемными цветами сдавливала голову.
Мимо, взорвав водоем и окатив меня шипящими брызгами, пробежали худые дети, продетые в скрипящие плавательные круги: пчелино-полосатые, божье-коровьи, рыбье-дельфиньи, арбузные и просто резиновые, выцветшие и похожие на старую грелку. Была даже одна автомобильная покрышка. Дети визжали и плюхались в воду кругами.
Я не умела плавать. И круга у меня не было.
С берега, приставив ребро ладони к покрытому испариной лбу, за мной следил дедушка. На голове у него была пилотка, сложенная из газеты «Правда» за 1988 год. Я зажала нос, окунулась, пустила в воду пузырей и, подпрыгнув, побежала греться. Губы мои подернулись синевой, я тряслась под полотенцем, время от времени высовывая оттуда тонкую ручку – взять у дедушки печенье.
Дома за обедом я, конечно, стала просить купить мне круг. Вяло ела суп из тарелки, на дне которой притаились белые медведи с каллиграфической буквой «М». Суп был противный, с полыми стеблями сельдерея, мишки никак не хотели показываться. В ответ на мои мольбы неприветливо стучали столовые приборы. В абажуре над столом тревожно трепыхались огромные комары с длинными лапками.
– Почему ребенок ничего не ест, – наконец ответила бабушка, – опять накормил печеньем? Я ведь категорически запрещаю давать сладкое перед едой. И все как об стенку горох.
Дедушка понуро жевал хлеб. Бабушкино «категорически запрещаю» не предвещало ничего хорошего.
– А ты, – обратилась бабушка к маме, – купила б ребенку круг! Но разве от тебя дождешься? Только о себе и думаешь. Лаков для ногтей – полный подоконник.
На окне стыдливо притихли яркие мамины лаки и дохлые мухи.
– Круг просто так сегодня не достать, – справедливо напомнила мама. – Дефицитный товар. В магазине один карандаш от тараканов продается. Да и сын ваш, – мама выбрала мишенью масленку и остановила на ней ничего не выражающий взгляд, – мог бы подсуетиться. Побегать, поискать этот круг. Все равно ничем не занят.
Папа был временно, но на самом деле хронически безработным. Бабушкиным иждивенцем.
Он не сильно, но выразительно, как это делают протестующие иждивенцы, грохнул об стол нож и вилку, картинно отшвырнул стул и убежал на крыльцо, где немедленно забылся с журналом «Юность» за 1982 год.
– А у вас в министерстве что, – бабушка обратилась к дедушкиной сестре, – талонов на круги не дают? По талону можно было бы достать. – Она плеснула в чай козье молоко из банки. На кружке повисла тонкая пенка.
– На польские сервизы – давали, на «Малютку» давали, на школьную форму для первого класса – давали. Я за ней в очереди стояла, – испуганно напомнила дедушкина сестра. – А на круг, значит, им жалко дать, – резюмировала бабушка. – Ну, что ж, придется снова мне.
Бабушка встала из-за стола, опершись на кулаки, подошла ко мне и положила руку на мою гнедую макушку.