Уже вечером круизный лайнер уносил маму с валенками к берегам Италии. Еще немного – и она вернется домой, к своим новым дочерям и кустам в Вифлеемском саду. Я еще долго сидела у подножия Саграды и пыталась запечатлеть в скетче мамино лицо, но не могла его вспомнить. Анастас написала, что, несмотря на мое неожиданное отсутствие, поэтическая встреча удалась, публика в восхищении, и она уже посадила слегка пьяного Грея в такси.
– Оставайся! – пошутила она вместо прощания.
Мы с порнографом еле нашли друг друга в барселонском Эль-Прате, такой там был бардак, и застряли минимум на пять часов – рейс задержали. «Maniana»[12], – беспечно махали испанцы из-за стойки регистрации. Мы расположились прямо на полу.
– Купил своим дребедени… – Грей положил рядом яркие пакеты с подарками. – Яну – деревянный поезд, Машке – кукол и браслетов.
– Это твои дети? – удивилась я.
– Не совсем. Это дети моей музы Киры.
Кира – это что-то новенькое.
– А вот, смотри. – Грей достал телефон, зашел в фейсбук и показал мне фото. С экрана на меня снова смотрел белозубый Лёнечка. – Это тоже мой сын, он живет в Барселоне. Написал мне письмо. Узнал как-то, что я буду в городе, хотел встретиться. А я не ответил. Гад я после этого или нет?
Тоже сын…
– А почему не ответил? Почему не встретился?
– Не люблю драм. Жить надо легко. К тому же мне показалось, что он пидор.
– Но когда-то ты был для него всем миром.
– Ну, это всего лишь устройство детской психики. А в этом взрослом «всем мире» никто никому ничего не должен. Кто сказал, что мы обязаны любить своих детей? А они нас? Это придумано для того, чтобы мы всегда чувствовали вину. От Лёньки я ничего не требую. Я кинул семя. Пусть выживает. А когда я буду умирать, стакан воды мне принесет молоденькая нимфа. Хорошая, кстати, тема для стихотворения. Старик и нимфа.
Грей достал блокнот, который всегда носил с собой, и стал писать в нем очередной порновирш мелким нервным почерком.
Пока он упивался вдохновением, я тихонько встала, взяла рюкзак и пошла прочь из здания аэропорта.
[12] Maniana (исп.) – завтра.