Я сделаю так, что вы оба сможете быть свободными и никто не посмеет ткнуть в вас пальцем. Я подарю тебе ту волю, которую ты хочешь. Я угомоню своего зверя, посажу его на цепь, если таковой будет цена твоей улыбки. Потому что я сам не смогу быть счастливым, зная, что моя единственная несчастна со мной.
Я буду рядом. Буду тенью, которую ты никогда не увидишь, чтобы приглядывать за вами. И если настанет день, когда, посмотрев на мое лицо, твое сердце не расколется от боли, я стану самым счастливым. И тогда ты уже от меня не убежишь, Мэл.
А сейчас живи для себя. Вспомни все, о чем мечтала и воплоти это в жизнь. Будь счастлива ради нас обоих.” — читаю стоки того самого письма, что Рид оставил мне в отцовском доме, и на глаза наворачиваются слезы.
Ты обещал, что будешь рядом…
Обещал…
В жизни много боли и обид. Порой она кажется невыносимой. Нестерпимой. Полной отчаяния.
Но пока ты жив у тебя есть надежда, что все наладится. Есть шанс, есть возможность что-то исправить.
Я помню тот страшный день, будто бы он был вчера. Помню, как разрывалось сердце, когда из Рида уходила жизнь. Как гасли родные глаза. Как все вокруг теряло смысл, кроме него.
Боги, я молю вас! Боги, спасите его!
Почему он не дышит? Рид, очнись!
— Может быть, все же стоило прислушаться к моему совету? — раздается вдруг голос, я оборачиваюсь и тут же щурюсь, пытаясь разглядеть сквозь слезы силуэт.
— Вы? — охаю, глядя на Серафима. Откуда он здесь? — Он умирает! Вы можете помочь?!
— Он уже умер, Мэл, — сообщает Серафим с такой легкостью, что я готова разорвать его в клочья.
— Нет! Не верю! Рид так просто не сдастся!
— А за кого ему бороться, Мэл? И за что сейчас борешься ты? Помнишь, что я тебе дал? — спрашивает он, а я пробовать не собираюсь вспоминать. У меня тут муж на руках умирает! — Выпей зелье забвения, и все это покажется тебе просто незначительным отголоском прошлого. Ты начнешь новую счастливую жизнь в свободе от истинного.
— Да о чем вы говорите?! Замолчите, если не можете помочь! Рид!
— Кто сказал, что я не могу? — усмехается он. Еще есть силы улыбаться? — Ты разве не знаешь, кем меня величают? Я величайший некромант континента. Кого угодно из-за Грани достану. И супруг твой еще не так далеко отошел.
— Вы можете? Вы правда можете?! — кидаюсь к нему.
— А, действительно, ли оно тебе нужно?
— Было бы не нужно я бы не просила. Умоляю, верните его!
— Ради любви, что подобна яду? — вновь в глазах его горит усмешка, а я готова язык себе оторвать за то, что говорила прежде.
— В умелых руках яд становится спасительным лекарством — ваши слова! — напоминаю я, глядя на него сквозь слезы. — Умоляю, спасите.
— В твоих руках сейчас куда больше сил, чем в моих, — говорит еще одну несуразную вещь, пока тело Рида остывает. — Боги даруют истинность не просто так. Она вершит великие дела. В ней больше магии, чем вы можете себе представить.
— О чем вы говорите? — не понимаю я, а он лишь улыбается. Опять.
— Боги никогда не ошибаются, Мэлони Дидрих. Главное и людям не забывать об этом и верить в себя.
Да что же он все заладил?!
Он касается одной рукой моего запястья, а другую ладонь прикладывает к груди Рида, изливая белоснежный яркий свет. Я почти не дышу. Я отчаянно молюсь, лелея хрупкую, но так нужную мне в этот час надежду.
Боги! Спасите!
— Дальше, все зависит от тебя, Мэл, — говорит мне Серафим, поднявшись на ноги, а я не могу оторвать взгляд от Рида. Он жив? Он начал дышать?
Грудь вздымается, и меня пробивает новый град слез.