Револьвер принадлежал Рэнди и был взят из верхнего ящика буфета. Когда — никто не знал или, по крайней мере, не пожелал сообщить.
— Все знали, что он там, — угрюмо сказал Рэнди.
На револьвере, скорее всего, должны были обнаружиться отпечатки пальцев Рэнди или Марса, поскольку именно они подняли его с пола.
Об убийстве никто ничего не знал, и ни у кого не было алиби, кроме Лиз (чернокожей служанки) и Минни (поварихи), которые вместе находились на кухне.
Кристабель писала письма у себя в комнате. Она слышала выстрел, но подумала, что это Рэнди застрелил лягушку-быка в пруду. Но потом услышала шаги Рэнди и Марса, сбегавших по парадной лестнице, поэтому решила тоже спуститься. Просто чтобы узнать, что убили человека.
— А что еще, по-вашему, это могло быть? — спросил шериф про выстрел. Но Кристабель ответила, что не знает.
Марс разбудил спавшего Рэнди, который выстрела не слышал. Они с Марсом поспешили вниз в библиотеку. (Марс, как выяснилось, поднялся наверх по узкой черной лестнице из кухни.)
Трайон Уэллс спустился по склону холма к почтовому ящику, находившемуся перед фасадом дома и, возвращаясь, слышал приглушенный звук выстрела, но о случившемся не знал до прихода в библиотеку. Рассказав это, Трайон устроил небольшую сенсацию: снял с руки перстень, показал его так, чтобы все видели, и спросил у Марса, не этот ли перстень тот видел на руке убийцы. Сенсация, однако, оказалась недолгой, ибо большой прозрачный перстнень был зеленым, под цвет щегольского галстука Трайона.
— Нет, сэр, миста Трайон, — сказал Марс. — Я видел красный перстень на руке убийцы. Ясно его видел, и он был красным.
— Это, — сказал Трайон Уэллс, показывая свой перстень, — изумруд с изъяном. Я спросил потому, что, кажется, я тут единственный ношу перстень. Но, я полагаю, справедливость требует, чтобы все наши пожитки обыскали.
После чего взгляд шерифа скользнул по багровому пятну на белой руке Кристабель, и он мягко заметил, что этим уже занимаются, и спросил, не расскажет ли миссис Микела Бромфель, что ей известно об убийстве.
Но миссис Микела Бромфель, пожалуй, чересчур энергично заявила, что ей ничего не известно. Она гуляла в сосновом леске, вызывающе сказала Микела, искоса взглянув на Рэнди, который вдруг покраснел всем своим худощавым лицом. Она слышала хлопок, но не поняла, что это выстрел. Движимая любопытством, она вернулась в дом.
— Окно, находившееся за телом, выходит на сосновый лесок, — сказал шериф. — Не видели ли вы там кого-нибудь, миссис Бромфель?
— Никого, — уверенно отвечала Микела.
— Что ж, в таком случае, вероятно, вы слышали лай собак? — Шериф, по-видимому, знал, что конуры находятся сразу за сосновым леском.
Но Микела не слышала и собак.
Кто-то из собравшихся при этом беспокойно пошевелился, а шериф покашлял и сказал, хоть в этом и не было никакой необходимости, что бродяг в округе нет, и опрос продолжался. Он тянулся томительно долго, но никто так и не сказал, как Джо Бромфель встретил свою смерть. И уже когда шериф наконец собирался отпустить всех и говорил со следователем, один из его подчиненных пришел доложить о результатах обыска. В доме посторонних не обнаружено. По следам, оставленным на полу, ничего заключить не удалось. Французские окна позади убитого приоткрыты, красного перстня в доме нигде нет.
— По крайней мере, найти его нам не удалось.
— Ну, ладно, — сказал шериф. — Пока это все, дамы и господа. Но буду признателен, если до завтра останетесь здесь.
На всю жизнь Сюзан в подробностях запомнит этот тихий долгий день. После первых минут потрясения он казался таинственно-естественным, будто за одним событием должно было последовать другое, а сразу за этим третье, и каждое логически вытекало из предыдущего. Даже случай после полудня, сам по себе ничтожный, но оказавшийся в дальнейшем таким важным, был естественен и не заключал в себе ровно ничего удивительного — Сюзан познакомилась с Джимом Бёрном.
Познакомилась уже под вечер мучительно долгого дня, который провела с Кристабель, как-то чувствуя, что, несмотря на, казалось бы, очевидное оцепенение, та все же благодарна Сюзан за компанию. Но в воздухе между ними присутствовало нечто, не имеющее названия, о чем нельзя было говорить и в то же время на что нельзя было не обращать внимания, и Сюзан испытала облегчение, когда Кристабель наконец приняла снотворное и погрузилась в сон, в котором оставалась такой же неподвижной, как во время бодрствования.
Выйдя на цыпочках из комнаты Кристабель и спустившись по лестнице, Сюзан никого не видела, хоть и слышала голоса, доносившиеся из-за закрытой двери библиотеки.
Сюзан вышла через широкую парадную дверь, прошла по террасе над прудом с лилиями и глубоко вдохнула насыщенный влагой воздух.
Итак, произошло убийство. Не просто убийство, но убийство человека, которого все находившиеся в доме знали, и именно это обстоятельство сказывалось самым ужасным образом. Во-первых, все были напуганы. Сначала испытали примитивный страх перед собственно убийством — перед нарушением табу, по следам которого шел страх более цивилизованный, страх перед законом, страх, побуждавший заботиться о собственной безопасности.
Сюзан повернулась к живой изгороди и оглянулась. Белый дом величаво стоял среди садов так же, как это было при нескольких поколениях предков нынешних хозяев. Но он утратил безмятежность и теперь был омрачен насилием. Убийством. Он сохранял достоинство и величавость и будет тяготеть к прошлому, как тяготела и будет тяготеть Кристабель к его охранительным ритуалам.
Убийца ли Кристабель? Не оттого ли она так подавлена, не оттого ли у нее такое серое лицо? Или это оттого, что она знает, что убийца — Рэнди или кто-то другой?
Сюзан не замечала человека, сидевшего на крылечке ее домика, и едва не наткнулась на него. Она невольно вскрикнула, хотя, как правило, на нервы не жаловалась. Он сидел, ссутулившись, надвинув себе шляпу на глаза и подняв воротник пальто, и что-то быстро писал в блокнот. Услышав ее сдавленный возглас, он вскочил на ноги, повернулся в ее сторону и снял шляпу — все это одним движением.
— Не разрешите ли воспользоваться вашей печатной машинкой? — спросил он.
Глаза у него были очень светлые, голубые и живые, черты лица отличались приятной асимметрией, а лоб благородной шириной; рот, казалось, много смеялся; форма подбородка предупреждала, что его обладатель ни от кого не примет дерзости; волосы уже начинали редеть, но пока не седели. Кисти рук неожиданно оказались изящными.
— Скрытный, — подумала Сюзан. — Ужасно впечатлителен. Ирландец. Что он тут делает?