Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для начала, вот что мне рассказал шахматист:

До того как отправиться в кровать и уснуть, он тщетно пытался разрешить один трудный шахматный этюд: мат в шесть ходов при исключительных условиях. Ему приснилась шахматная доска с фигурами, расположенными на своих местах (как в этюде); он продолжал думать, но на этот раз искомое решение предстало перед ним с чудной ясностью. Партия началась и закончилась; он последовательно и очень отчётливо видел каждый ход на шахматной доске. Он проснулся сильно потрясённый, всё ещё держа у себя в уме последнюю комбинацию, верность которой он тотчас же захотел проверить. Итак, он встал, разложил шахматы, погрузился в воспоминания и констатировал точность результата.

Чем же, прежде всего, обусловлено превосходство некоторых шахматистов, таких как Bourdonnaie, Murphy, и др.? — способностью, которой обладает их ум, схватывать огромное число возможных комбинаций, так сказать, одним взглядом мысли, как генерал, который не только узнаёт издали все неровности местности на поле битвы и все силы врага, но может ещё и предвидеть все возможные последствия всех возможных изменений расположения с одной и другой сторон.

В состоянии бодрствования этот шахматист, который рассказал мне своё сновидение, был неспособен представить себе в уме одним лишь усилием мысли законченную последовательность комбинаций, которая решала бы данную задачу. Для того чтобы увидеть последовательные комбинации ему требовалось перемещать фигуры на шахматной доске и зрительно представлять все возможные ходы.

Во сне он легко осуществил то, что для исключительных игроков, о которых мы упомянули выше, было их отличительной силой. Итак, у него во время сна значительно выросла сила воображения и вычисления.

Механическое повторение ранее воспринятого ощущения (каким бы образом оно ни было воспринято) вполне могло воссоздать перед глазами сновидца расположение шахмат, такое, какое он видел перед засыпанием, но, очевидно, не могло предоставить ему видения, которые никогда не были на его сетчатке глаза. Здесь, различные виды шахматной доски, отражающие последовательность ходов, которые приводят к мату, никогда не воспринимались сновидцем, так как это и было тем неизвестным, которое он искал до засыпания.

Итак, имелось представление глазам ума картины, созданной одним лишь воображением, а не предоставленной памятью.

Воображение, таким образом, может творить (в сновидении), в смысле порождать, невиданные картины, образованные, правда, из уже содержащегося в памяти материала, как случайные сочетания калейдоскопа образуются из различных кристаллов, заключённых в этом инструменте, или как новое слово составляется из известных корней.

Эти естественные следствия того, что только что было прочитано, необходимо наводят нас на следующие размышления:

Если образотворческая сила ума, так сказать, сфокусированная в состоянии сновидения, может иногда легче, чем в состоянии бодрствования, проводить ряд вычислений и операций с той замечательной, свойственной сновидениям особенностью — представлять последовательные картины, сопряжённые с этими операциями, как если бы их видели в реальности, то не будет ли неожиданностью возможность следовать, вполне логически (и быть может даже вполне правильно) цепью причин или следствий, первым звеном которой будет какое-то состояние занимающих нас вещей, и развитие возможных последствий, к предположению которых мы подведены?

Так следует ли теперь сильно удивляться некоторым кажущимся пророческими сновидениям, некоторым предвидениям будущих событий, которые затем сбываются так, как их увидели во сне? Или не должно ли сказать, что поскольку думать в сновидении о чём-то — это его сновидеть, то видеть во сне исполнение возможного и вполне вероятного события не более чудесно, чем думать о нём в состоянии бодрствования?

Неважно, бестелесный голос ли кричит нам в сновидении эти предсказания, или нам их открывает незнакомец, или какая-либо другая аналогичная иллюзия — ясно одно — что причины, факты и следствия здесь одни и те же.

Эти вопросы уже поднимались в главе, специально посвящённой воображению и памяти, и быть может даже о них уже говорилось другими словами, аналогичными тем, что я только что употребил; но я уже предупредил читателя, что я не боюсь повторяться.

Перейдём ко второму переданному мне сообщению:

Упомянув некоторые заботы дня, которым он приписывал тот ход своих идей, которые имели место в его сне и начав свой рассказ сновидения с того, как он почувствовал себя вброшенным в пространство, не различая при этом ничего кроме необъятной пустоты и не слыша другого звука, кроме голоса, который время от времени повторял ему, что он вскоре узнает великий секрет, учёный, рассказ которого сейчас прочтут, продолжал так: «Я был перенесён, в сновидении, в какой-то мрачный, громадный, безмолвный храм. Непреодолимое любопытство, смешанное со страхом привело меня к алтарю какого-то античного вида — единственное освещённое место в этом таинственном безлюдном месте. Непередаваемое душевное волнение предупредило меня, что я присутствую при чём-то небывалом. Тогда я увидел какой-то эмбрион, наполовину чёрный и наполовину белый, дрожащий, заключённый в полупрозрачную оболочку, он пытался её разорвать, и по форме она была яйцом. Я приложил к этой пульсирующей оболочке руку. Из неё вышел ребёнок. Это какая-то аллегория, — подумал я. Я почувствовал себя вдохновенным, и мои уста сами начали говорить (какой-то высший дух, казалось мне, пророчествует моими собственными устами); я изрёк целую серию аксиом и предложений стихами, которые наполняли меня удивлением и воодушевлением; ибо я был убеждён, что я должен извлечь из этого очень важный смысл, ключ к которому мне дала последняя строфа. Однако, я также чувствовал, что я забываю эти откровения по мере их становления, и от этого я почувствовал сожаление. О! если б я мог это вспомнить, — говорил я себе; и пока я с трудом воспроизводил некоторые стихи, какое-то существо, природу и фигуру которого я различал очень смутно, но которая, однако, казалась мне человеческой, начало мне повторять всё то, что я только что говорил сам, слово за словом, без запинок, без пробелов, с точностью до букв. К несчастью, как я ни силился их запомнить, всё это погружалось во мрак сразу же после произношения. Это причинило мне великие мучения. Превосходство этого непонятного существа раздавило меня морально. Кто же ты? — спросил я его, наконец, — ты, кто лучше меня помнишь то, что я сам сочинил; ты, кто дал мне понять, что если бы я обладал такой же как и ты памятью, то я уже понял бы этот сверхъестественный секрет, о котором я имею лишь смутное предчувствие? — Тогда он взял меня за обе руки и взглянул на меня огненными глазами, взгляд которых проник до глубины моих самых сокровенных помыслов, и которые пронзили меня самым настоящим ужасом. Когда его тело исчезло в тумане, его голова продолжала оставаться светящейся и приобрела огромные размеры, и, странно, она показалась мне воспроизведением моего собственного лица, отражённого в каком-то волшебном зеркале. Кто же ты? — повторил я, обращаясь к нему, — ты, узнать которого я сгораю от желания, ты, чей взор, как я то чувствую, проникает до глубины моей души? — Какое-то мгновенье он хранил молчание; затем, он ответил: Ты сам! — и, не пытаясь объяснить себе смысл его ответа, я почувствовал, что он сказал правду, что он был прозревшей стороной той двойственности, которую я не мог понять; но чей секрет был в точности заключён в той аллегории с ребёнком, наполовину белым и наполовину чёрным. Если ты являешься мною, — повторил я, — почему же я испытываю к тебе такой страх, и почему же ты смотришь на меня с такой насмешкой? Он ничего мне больше не ответил, несмотря на всё моё желание слушать его ещё, и хотя я подумал о словах божественная душа, он их не произнёс, а произнёс слова ты сам; он лишь продолжал изучать меня своим пронзительным взглядом, пока я не понял, что я вижу сон, и не почувствовал, что начинаю просыпаться.

В течение этого короткого периода, что отделяет совершенный сон от полного пробуждения, когда человек пребывает на границе двух миров, я приложил громадное усилие, чтобы запомнить главные звенья этого сновидения, которое так сильно меня взволновало, и в котором, я был убеждён, заключались в зародыше великие психологические откровения; но понять их мне было невозможно, кроме как в мимолётных проблесках, кое-каких общих представлениях. Что до нити, которая связывала эти представления друг с другом, что до стихов, которые их выражали, я не вспомнил ничего. Самое точное что осталось, так это сравнение между растениями, полностью заключёнными в своих семенах и великими истинами, целиком находящимися в одном начале, которое нужно уметь развить; и затем, глубокие размышления об этом другом «я», так превосходящем мое рассудительное «я», которое хотело дать мне увидеть кое-что, но которое насмехалось над моими бесплодными усилиями, направленными на полное понимание.

По пробуждении, я, вопреки себе, пребывал под сильным впечатлением. Определённо не видя в этих видениях ничего другого, кроме работы беспорядочного воображения, я, тем не менее, не мог защитить себя от того, чтобы не отметить его поразительный характер. Я думал о том ребёнке, наполовину белом и наполовину чёрном, который, кажется, представлял собой двойственное начало добра и зла, о той оболочке, которую он пытался разорвать, о той двуликости меня самого, в которой я угадывал божественный элемент. Я не намного больше продвинулся после этого сновидения в том, что касается объяснения той великой тайны, которая обитает в нас; но после подобного сновидения, невозможно не наполниться чувством существования Бога, великого разума, и не считать, что мы должны когда-то открыть этот великий секрет в нас».

Я привёл это сообщение in extenso [полностью] не только по причине представленной в нём душевной экзальтации, но также и главным образом для того, чтобы показать какие глубокие следы это сновидение оставило в памяти человека, которого не так легко взволновать, и который не склонен придавать особого значения чисто воображаемым сюжетам. Труд, который он предпринял по записыванию этого рассказа, манера, которой он рассказывает, достаточно свидетельствуют, что эти фантастичные видения оказали впечатление на выдающийся ум настолько и даже больше, чем некоторые серьёзные события реальной жизни.

Влияние привычной деятельности людей на природу их сновидений никем не отрицается; воздействие же их сновидений на их душу и на их деятельность неизмеримо сильнее и чаще, по-моему, чем обычно считается. Некоторые серьёзные люди признавались мне, что влечение или отвращение, которое они испытывали инстинктивно к некоторым лицам не могли иметь иной причины, кроме как приятного или неприятного сновидения, в которое эти лица были вовлечены. Я знаю одного человека, который очень сильно и внезапно влюбился в одну девушку, которую он видел почти что ежедневно и продолжительное время не обращал на неё ни малейшего внимания; и всё это потому, что она ему приснилась в одном из тех страстных и полных упоения сновидений, в которых воображение задействует все свои силы. Каковыми бы сильными ни были у бодрствующего человека порывы любви, этой самой сильной из всех страстей, он не может не признаться, я в этом уверен, что иногда в сновидении он чувствовал порывы воодушевления, восторги нежности, расцветы невыразимых радостей в такой степени, которая не встречается в реальной жизни. Также я совсем не боюсь сказать, что если идеал — это максимум восприятия, получаемого нами в чувстве удовольствия и красоты, то состояние сновидения должно быть самым благоприятным для этого.

Даже у людей, которые не вспоминают своих сновидений, ассоциации представлений, которые работают днём, очень часто несут на себе отпечаток, я в этом уверен, ночных сновидений. Есть дети, трусливый характер которых и нежелание к работе может быть связано с тем, что их память была насыщена пугающими или беспорядочными впечатлениями постоянных кошмаров.

С другой стороны, имеется доброе число лиц, и, главным образом, дам, склонности которых лучше учиться узнавать по их сновидениям, чем по их манере поведения в реальности. Это связано с тем, что они [сновидения] обычно оказывают на их действия влияние, которое распространяется даже на движения их мыслей, и это касается физиологии социального характера. Здесь можно найти материал для интересных сравнений; но вся трудность в том, что эти особы охотнее рассказывают то, что они делают днём, нежели то, что им приснилось ночью.

Глава 6

Наблюдения, касающиеся обострения в сновидении физической чувствительности, и патологических причин, которые могут иногда к ней приводить

Немного найдётся так единодушно утверждаемых мнений в области сновидений, как о влиянии бесчисленных внешних ощущений, воспринимаемых спящим, которые ум вводит в своё сновидение, толкуя их на свой лад. Каждый автор приводит много таких примеров, и мои дневники полны ими. То это какой-то внешний стук, который заставляет меня сновидеть, что кто-то стучится в мою дверь, что, тем самым, вводит в моё сновидение новый элемент. То стучат в реальности и с удвоенной силой в дверь моей комнаты, дабы меня разбудить; но мне сниться, что я смотрю на бондаря [делателя бочек], надевающего на бочку обручи и, благодаря этой иллюзии, мой сон не прерывается.

В другой раз это был человек, который объявил о своём приходе, как Па…, па…, па… Париж — хотел он сказать, несомненно, но он постоянно повторял этот первый слог, что меня ужасно раздражало и закончилось моим пробуждением. Тогда я отчётливо услышал стук передка камина, колеблемого ветром, который продолжал бормотать свой нескончаемый па…па…па…

Наконец, один из моих друзей рассказал мне, что одной ночью во сне он впал в неистовый гнев, потому что ему снилось, как он спрашивал кого-то, кто отвечал ему хо! хо! на все его вопросы. И, проснувшись, он выяснил, что эти хо! хо! были всего лишь эхом его собственного храпа.

Останавливаться на подобных примерах не серьёзно; но если факты этого порядка очень легко констатировать, то в тысячи других обстоятельствах крайне трудно оценить меру внешних или внутренних влияний на возникновение и развитие наших сновидений; и поиск этих более таинственных влияний заслуживает, я думаю, нашего внимания.

Тонкие восприятия чего-то вовне и сильное ощущение того, что происходит в нас — таково деление, которое само напрашивается, для классификации собранных мною примеров обострённой физической чувствительности.

Внешняя чувствительность.

«Одной ночью мне приснилось, что дымит моя ночная лампа; я проснулся, вдохнул полной грудью, но ничего не почувствовал и снова заснул, убеждённый, что это мне всего лишь приснилось. Однако, спустя час, я снова проснулся от едкости дыма, ставшего уже вполне ощутимым. Таким образом, во время сновидения моего первого сна я ощущал запах более тонко, чем в состоянии бодрствования».

«Другой ночью, мне снилось, что я наношу визит одному другу, и что я никого у него не нашёл, но, что я чувствовал по всей его квартире достаточно сильный и очень специфичный запах, который вызвал во мне тревогу. Я проснулся и моей первой мыслью, естественно, было предположить, что этот запах был на самом деле в моей собственной комнате. Я поднялся; открыл двери, окна. На этот раз, я не чувствовал совершенно ничего, ни ночью, ни даже завтра утром». Не может ли быть, чтобы этот запах (о котором я не имел, кстати, никакого воспоминания, что когда-либо его ощущал) был всё же очень тонким восприятием, обусловленным сном, а не смутным воспоминанием запаха?