– Что ты удивляешься? Думал, убьем?
– Думал… только что здесь, что там…
– Понимаю. Так куда тебя отправить? Или сам разберешься?
– Вы меня выпустите, а там я уж сам разберусь.
– Как скажешь. С утра иди куда захочешь.
– Почему с утра?
– Так ночь сейчас, ты, конечно, парень неглупый, но все одно нарваться можешь. Так что до утра у нас, а потом на все четыре стороны.
– Хорошо.
– Если еще чего-то хочешь попросить – говори сейчас, мы больше не увидимся.
– Одежду бы мне…. Другую.
– Какую?
– Как у работяги.
– Не пойдет. Давай, как у приказчика из мелкой лавки, на рабочего ты не похож уже. Руки, да и смазлив ты слишком…
Аруасий думал недолго.
– Хорошо. Можно, точно?
– Чего ж нельзя? Одежда, обувь, ну и прикажу тебе собрать всякого-разного на дорогу. Понимаю, пищу ты не возьмешь, побоишься, но гребешок – полотенце – иголка с ниткой и прочее, мелкое?
– Спасибо, эрр!
– Да не за что. Ты нам хорошо помог, а за труды и награда быть должна.
Аруасий все равно не верил.
До самого утра не верил, но его и переодели, и накормили, правда, своеобразно, колодезной водой и крутыми яйцами, не отравишь, и сумку с собой собрали, и деньги отдали. И ушел он спокойно в сторону дороги, хоть и ожидал до последнего камня в спину, да не дождался.
А все просто объяснялось.
Предстоятель старался держать слово, которое давалось им или от его имени. Так ему потом верить больше будут: репутация, она зарабатывается с трудом, а теряется в секунду. Если бы вопрос был серьезным, предстоятель бы любую клятву нарушил, не задумался. Но так-то зачем?
По мелочи даже и неинтересно. Вульгарно как-то.
Аруасий ушел и жил себе спокойно всю оставшуюся жизнь. В Картен уехал, хотелось бы дальше, да на Шагрене ему точно не обрадовались бы. Мечту свою исполнил, смог сменить шкуру, отправился служить в лавку, потом женился на дочери хозяина, жил с ней не так, чтобы идеально, но вполне себе неплохо, детей завел, погуливал иногда, лавку у тестя принял, когда срок настал.
И – молчал.
Всю свою жизнь молчал о своем происхождении и о том, что случилось в его молодости. Как о таком рассказать? Самому же страшно! Подумать – и то жутко, не то что слово вымолвить!
О том, что случилось в Фардании, он знал, и лишний раз прикусывал язык. Целее будет. И голова, на которой этот язык закреплен, – тоже.
Мария иногда думала, что змеей доползла бы побыстрее. Плевать, что пузо о кочки обдерет, все равно вышло бы лучше!
Кортеж!
Это пока кареты, пока телеги, пока слуги…