(Неблагой – Благому)
Я триста лет знаком с его хитрой рожей,
родился он в ноябре – охладелом, чалом.
Хотя ему с другими сходиться сложно,
он не адепт трагического начала.
И к поясу приторочены спицы,
а не кинжалы.
Шнурки, бусины и косицы —
всё безнадёжно
алое.
Его одежды дорожные —
осиновые, кленовые.
Я с ним становлюсь болтливее.
Но мне по душе безмолвие:
поля уязвимо белые, согбенные ивы
сонные,
бураны летят, по небу раскинув седые
гривы,
я в шутку скидываю с него корону…
И он замирает в эту секунду – и умирает тоже.
Заносит следы его
моё дыхание.
И лёд одевает бусины сияющими гранями,
и я заплетаю снежное в его киноварные пряди.
Мне кажется возмутительно серьёзным —
и настоящим —
его лицо, отражённое в глади
озёр, подо льдом спящих.
Но всё же есть нечто жуткое,
шаткое,