Рэналф вернулся к своему блокноту, и это молчаливое погружение в работу делало его ещё более недосягаемым.
Я отломила кусочек тёплого, только что испечённого хлеба с хрустящей корочкой, но не могла заставить себя его съесть. Одиночество и ощущение полной оторванности от всего мира сдавили меня.
Ведь я была здесь, в нескольких шагах от него, но чувствовала себя невидимой, прозрачной, словно призрак за этим столом.
— Сегодня мы начнём твои тренировки, — сказал Рэналф, откладывая блокнот. — Твой дар представляет опасность. В первую очередь, для тебя самой. Его необходимо взять под контроль. Как можно скорее.
Его янтарные глаза, холодные и ясные, оценивающе рассматривали меня.
— Я готова, — прошептала я, с трудом выдавливая из себя слова, чувствуя, как под его взглядом по спине пробегают мурашки.
Его взгляд скользнул по моему лицу, будто проверяя уровень моей готовности, а затем опустился к моим рукам, сжимающим салфетку.
— Прекрасно, — он отпил глоток чёрного кофе из своей массивной чашки. — Мой день сегодня полностью твой. Начнём после завтрака.
Меня кольнуло обидой от того, что вчерашний день… И тут же отмела эту мысль.
Вчерашний день прошёл. Я должна его поскорее забыть и стараться жить дальше.
Мы снова погрузились в тягостное, давящее молчание, нарушаемое лишь тихим звоном серебряных приборов.
Еда — воздушные омлеты с трюфелями, идеальные круассаны, свежие ягоды — была восхитительна. Но я едва заставила себя съесть больше, чем несколько вежливых кусочков, ощущая его молчаливое присутствие как физическое давление.
Я отчаянно искала хоть какую-то точку опоры в этом ледяном спокойствии, хоть что-то, что помогло бы мне понять этого загадочного, пугающего человека, ставшего моим мужем.
И тогда я, повинуясь внезапному импульсу, позволила себе то, чего никогда раньше не делала сознательно.
Я слегка приоткрыла свои магические чувства, тонкий внутренний радар, всегда сканировавший пространство, и направила его на него.
И ахнула про себя. От него исходило ровное, мощное, как гранитная скала, сияние его собственной магии — сдержанной, плотной и находящейся под абсолютным контролем.
Но под этим монолитным слоем… Под ним, словно под тонкой плёнкой, вибрировали другие, чужие отголоски. Резкие, колючие, рваные. Следы не его защитных заклинаний, а обломки магических щитов, принявших на себя чудовищный удар и треснувших под напором.
И ещё тонкий, едва уловимый, но оттого не менее отталкивающий налёт чего-то тёмного, липкого и едкого. Это был несомненный след чужой, враждебной магии, с которой он недавно столкнулся лицом к лицу.
— Вы… вы были в бою вчера? — сорвалось у меня, прежде чем я успела обдумать последствия своего вопроса.
Он замер с чашкой на полпути к губам. Его пальцы, обхватывающие ручку, сжались чуть сильнее, суставы побелели.
Генерал медленно, слишком медленно, поставил чашку на блюдце. Фарфор звякнул о фарфор, и этот звук прозвучал в тишине неестественно громко и резко.
— Откуда такой вывод? — спросил он, и в его ровном до сих пор голосе проступили опасные, стальные нотки, а взгляд стал пронизывающим, почти осязаемым.
Я сглотнула, чувствуя, как жар заливает мои щёки, а сердце начинает стучать сильнее.
— Я… я чувствую. Остатки магии на вас. Чужой. Она… колется. Как иголки. И ваша… она сейчас плотнее, будто сжимается, сглаживает эти неровности, запечатывает их внутри.
Он несколько секунд молча смотрел на меня, его лицо было совершенно непроницаемой маской, но в глубине глаз я уловила проблеск чего-то. Но не гнева, а скорее острого, живого интереса.
— Любопытно, — наконец произнёс он, и в его интонации появился лёгкий оттенок профессионального интереса, сменивший прежнюю холодную вежливость. — Большинство чувствует лишь грубую силу, уровень. Различать следы, их структуру, характер… это редкая и ценная способность.
После этого он наклонил голову и усмехнулся. А я застыла, увидев в его глазах внезапное и редкое тепло.
— Неяра, ты до сих пор называешь меня на вы?
Я покраснела. Опустила голову.
— Я твой муж. Придётся привыкать. На ты. По имени.