Былое — это сон: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но при всем при том Джон Торсон очень умен, его записки содержат множество интереснейших мыслей, наблюдений и размышлений — это фон, на котором разворачивается действие.

Приезд Джона Торсона в Норвегию совпал с оккупацией Норвегии гитлеровской Германией. Это событие потрясло даже такого черствого и эгоцентричного человека, как он. Поэтому он в самом начале предупреждает, что это будет рассказ не только о любви и убийстве, но и о том, как «чугунноголовые пришли в Норвегию и покрыли позором имя Германии». Оккупация с ее произволом все время подспудно присутствует в рассказе Джона Торсона.

Именно оккупанты, которые начали «править» норвежские газеты и расстреливать норвежских патриотов, заставили американца вновь по-настоящему почувствовать себя норвежцем. Он не принимает участия в Сопротивлении, если не считать денежного вклада, но он всем сердцем с теми, кто борется с оккупантами. Ему приятно, что его соотечественники остались равнодушными к болтовне немцев о высшей расе и не пожелали признавать свое родство с ними. Немцы, делавшие ставку на человеческую непорядочность, проиграли. «В эти годы, — пишет герой романа, — мы получили ценный урок, который никогда не забудем: есть нечто, на что человек пойти не может. Прежде мы частенько думали, что каждого можно купить, что все дело только в цене. Оказалось, это ложь. Именно под гнетом фашистов мы узнали: люди лучше, чем они думают о себе». И далее: «Немцы дали нам урок на будущее, показав, как не должен выглядеть мир».

Норвежцы не поддались гитлеровской пропаганде, как считает Сандемусе, прежде всего потому, что каждый норвежец — это личность, каждый думает самостоятельно и идет своим путем. «Никто не произносит „я“ так часто, как норвежец, — пишет Джон Торсон, — статью в газете он начинает с „я“, и это „я“ проходит через все колонки… Каждый норвежец — сам по себе целая нация… Немцам пришлось бы уничтожить все население, если б они пожелали завладеть Норвегией».

Внутреннее неприятие оккупантов всем норвежским народом красной нитью проходит через весь рассказ Джона Торсона. Размышляя об этом, он пишет: «В каждом из нас живет внутренняя реальность, над которой наша власть бессильна; применив власть, мы рискуем сойти с ума. Внешняя реальность может быть какой угодно суровой, но с ней можно бороться и ее можно изменить. С внутренней бороться бессмысленно и изменить ее нельзя… Борьба с оккупантами в Норвегии, наверно, заставила кое-кого задуматься. Норвежцы борются сейчас за духовную реальность, они понимают, что без нее им конец». И дальше: «Может, ты и не веришь, что в твоих силах прогнать их отсюда, в их мир, не нужный тебе, но все-таки снимаешь со стены ружье, ибо зачем тебе жизнь, если она только форма, а суть они украли. Украли? Нет, украсть они не могут, но могут сделать кое-что похуже. Они могут осквернить ее».

И не случайно первое, что мы узнаем о Сусанне Гюннерсен, этой в общем-то малоприятной женщине, ищущей самоутверждения в бесконечных любовных связях — это то, что она погибла в немецком концлагере. Оккупация не обошла стороной даже ее, и Сусанна стала ее жертвой.

Вопрос о психологических корнях фашизма, о разрушительных силах, живущих в душе человека, силах глупости, ненависти и агрессии, волновал и волнует многих прогрессивных писателей Запада. В Норвегии Сандемусе первый поднял этот вопрос в своих книгах, справедливо считая, что, только поняв истоки зла, с ним можно бороться. Книга Сандемусе — это антифашистское произведение, фашизм в ней разоблачается в своей сути и разоблачается безоговорочно.

Джон Торсон — эмигрант, на себе испытавший главное проклятие эмиграции: он не стал своим в Америке и чувствует себя чужим по возвращении на родину. Сандемусе вскрывает психологию эмигранта, показывает, сколь губительна эмиграция для человеческой личности. Она тоже сыграла свою роль в том, что Джон Торсон стал «непоправимо бесплодным».

«Никогда не становись эмигрантом, — пишет он своему сыну. — Принести несчастье самому себе не так-то просто, но при некотором усилии это удается. И один из самых безошибочных способов — эмиграция».

Только вернувшись в Норвегию, Джон Торсон понимает, что он потерял и чего уже никогда не вернет.

Джон Торсон никогда не страдал на чужбине ностальгией, его привела в Норвегию не тоска по родине, а желание возродить свою молодость, но сколько горькой правды и боли содержится в его словах, когда он говорит: «Родина для эмигранта — призрачный замок Сориа-Мориа. Человек живет на родине; если он, предположим, чиновник, то каждый день ходит в контору и обратно. Существование его раздвоено, это верно, но протекает оно внутри единого целого. Вечером этот чиновник возвращается домой. Эмигрант же пребывает в конторе круглые сутки, год за годом, домой он возвращается только мысленно. Он никогда туда не вернется. По прошествии многих лет он теряет корни, национальность, и только тогда до него доходит, какую они имели ценность».

Родина забывает эмигрантов. Они теряют все, что оставляют. «Мечта уехать и вернуться домой знаменитым — самая несбыточная на свете», — с горечью говорит Джон Торсон.

С вопросом об эмиграции неразрывно связан вопрос о родном языке, который эмигранты, как правило, забывают. Вез употребления он «умирает у них на губах». Лишь вернувшись в Норвегию и заново овладевая родным языком, Джон Торсон понял: язык — это мерило того, что стоит человек.

Писать на родном языке и вообще вести дневник научил Джона Торсона поэт Гюннер Гюннерсен, муж Сусанны, полный антипод героя. Гюннер со всеми щедро делится богатством своей души, он любит Сусанну, принимая ее со всеми недостатками. Его мир — это книги, любовь, поэзия. Гюннера не пугает отсутствие денег, у него нет тщеславия, и он никогда не пишет на потребу публики — ни ради денег, ни ради славы. Единственное, против чего он беззащитен, — это зло. Восхищаясь Гюннером, Джон Торсон в глубине души ненавидит его за ту свободу духа, которой сам лишен, за то, что Гюннер победил в себе ненависть и жажду власти, которых он сам победить не может.

Образ Гюннера интересен еще и тем, что, может быть, это единственный герой Сандемусе, не испытывающий внутренней борьбы. У него в душе нет темного двойника, как у Джона Торсона и Эспена Арнакке, которые мучаются от присутствия в себе этого двойника, но увидеть его не могут. Правда, у Гюннера есть настоящий двойник, брат-близнец, душевнобольной Трюггве. Возможно, Трюггве-то и наделен всем тем, что скрывают в себе темные двойники Джона Торсона и Эспена Арнакке. Гюннер тоже понимает опасность существования в душе человека темного двойника, недаром он пишет в одном письме: «Мы (с Трюггве. — Э. П.) еще больше стали похожи друг на друга. Наверно, в конце концов мы превратимся в единое целое, и произойдет взрыв».

Заканчивая свою исповедь, Джон Торсон признается сыну, что не может сказать ему последнего и решающего слова, которое могло бы объяснить человеку его собственную суть. «У меня нет такого дара, — пишет он, — жизнь дала мне все, все получил я, только не самое главное. Я блуждал в столетиях, но так и не нашел пути, по которому шел Прометей, когда нес огонь со священной горы. У меня нет огня, мне нечего сказать тебе и нечего дать…»

Джон Торсон начал писать свои записки, чтобы обрести ясность и таким образом, как он говорил, спасти свою жизнь. В конце концов он обрел ясность, но жизни его это не спасло, ему пришлось расписаться в своей полной несостоятельности. Эгоистический индивидуализм, стремление к одиночеству и независимости, потеря корней, чем бы все это ни было вызвано, приводят героя к внутренней опустошенности, которая равносильна смерти.

С выходом романа «Былое — это сон» состоится встреча советского читателя с Акселем Сандемусе, интереснейшим мастером слова, писателем-гуманистом, поставившим своей целью изучение бесконечного, таинственного мира человеческой души и его непреходящих нравственных ценностей.

Былое — это сон

(Роман)

Сан-Франциско, май 1944.

Это было позавчера, я поймал норвежскую станцию и услышал, что Сусанна Гюннерсен погибла в немецком плену.

О ней говорилось как о жене поэта Гюннера Гюннерсена.

Прошло двенадцать часов, прежде чем я смог встать со стула. Когда я поднял голову, я увидел большую секундную стрелку, безмолвно вращавшуюся на циферблате.

Сусанна, ведь ты была такая трусиха! Помнишь тот вечер, когда они стреляли в нас на Парквейен, — я чувствовал, как твое сердце замерло от ужаса. А ту ночь, когда вернулся Гюннер, звук поворачиваемого в замке ключа? Никогда в жизни не думал, что человек может так испугаться. С тех пор ты всегда замирала при звуке ключа, поворачиваемого в замочной скважине.

Не понимаю, как я пережил эту агонию, длившуюся двое суток. Так уж повелось: думая о чужой боли, мы говорим о своей собственной. Они увезли Сусанну Гюннерсен в Германию и там забили ее насмерть.

Однажды Гюннер сказал мне:

— Я обрету покой, только когда Сусанна умрет.

Теперь Гюннер обрел покой.

Прошло двенадцать часов, прежде чем я позвонил Карлсону. Появившись в дверях, он уставился на меня с таким видом, словно увидел утопленника.

Я рассказал ему все. Что все? Не знаю, что именно я говорил. Он заставил меня раздеться и лечь.