Былое — это сон: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мне было восемнадцать с половиной, и было это тридцать четыре года тому назад. Рай оказался и завоеванным и спаленным дотла к ноябрю того же года, с тех пор я никогда не разговаривал с нею. Мы даже не здоровались друг с другом. Через несколько месяцев ей исполнится сорок восемь. Я был на три с половиной года старше. Ей стукнуло пятнадцать вскоре после того, как мы расстались. Она обманула меня, сказав, что мы одногодки. Ее отец был чернорабочий, они жили в большой бедности. Я никогда не видел никого из ее родных.

Вечером, гуляя по главной и почти единственной улице Йорстада, я встретил моего школьного товарища Яна Твейта. Нам навстречу попались две девушки. Ян был знаком с ними. Одну звали Агнес, другую — Алма, обе приехали и поселились в Йорстаде, пока я работал в Конгсвингере. Агнес была подружкой двоюродного брата Яна — Улы Вегарда, рыбака, который в то время служил во флоте. Ула был на два года старше меня. Ян обещал Уле приглядывать за Агнес, чтобы она не изменила ему. Он должен был замещать брата и всюду сопровождать Агнес. Такой порядок вполне устраивал Агнес, и она охотно позволяла Яну охранять себя. Ян очень серьезно относился к своим обязанностям, и пока я не отбил у него Агнес, он даже не понимал, что сам влюбился в нее. Его ревность не знала границ, и мы поссорились навсегда. Он подговорил товарищей Улы, — большинство из них тоже были рыбаками, — и два раза они поколотили меня, причем один раз весьма основательно. Несколько часов я провалялся без сознания в чужой подворотне за то, что «отбил девушку их товарища». Не знаю, кого они имели в виду, Яна или Улу. Через несколько недель Ула вернулся домой, но сам он довольствовался тем, что издали кричал мне бранные слова.

Даже странно, как хорошо я все помню! Я влюбился в Агнес с первого взгляда, она буквально заворожила меня. Она болтала, как все девчонки, была белокурая, стройная и со вздернутым носиком. Я никогда не видел такой красивой девушки, но, правда, и не слышал, чтобы хоть кто-нибудь назвал ее красивой. Мы с Яном и эти девушки провели вечер в лесу. Все шло обычным порядком. Не успели мы углубиться в лес, как Ян с Агнес исчезли, и я остался один с Алмой. Я не убежал от нее, только чтобы иметь возможность снова встретиться с Агнес. Алма была глупа, некрасива и, по-видимому, не совсем нормальна. Однако у нее хватило ума понять, что я влюблен в Агнес. Такие вещи понимают даже самые тупые, но сделать из этого нужные выводы она уже не смогла.

Наконец как-то вечером я встретил Агнес одну, и мы поскорей ушли, пока не явились другие. После этого мы все вечера прятались в старом сарае для инструментов, стоявшем в чьем-то саду на краю города. По ночам было холодно, но еще терпимо.

Ян и Алма страшно возмутились, обнаружив, что лучшая подруга изменила им. Меня грозились убить, и, наверно, это были не пустые угрозы. Один дружок Яна и Улы, кузнец по имени Андерс, ударил меня однажды поленом по левому глазу, когда я проходил мимо, даже не подозревая, что мы с ним враги. Целую неделю глаз у меня не открывался. Днем я работал в кузнице, причем с большим удовольствием, чем когда бы то ни было. Еще полгода мне предстояло быть учеником. Вечера с Агнес шли мне на пользу, я чувствовал, что становлюсь более уверенным в себе, более свободным. Теперь мне многое кажется вульгарным, но я таким был, и я был счастлив. За внешней грубостью скрывались самые нежные мечты. Агнес вошла в мой дневник в венке из листьев, как богиня весны. Чем грубей и вульгарней казалась моя жизнь, тем тоньше и возвышенней были глубокомысленные записи, которые я делал в своем дневнике, возвращаясь под утро домой. Я тогда страдал от раздвоения личности, теперь-то мне это ясно. Долгие годы меня подкарауливал страх, или, вернее, так: я знал о существовании темной бездны, но не смел заглянуть в нее. Ну, а сейчас?

И снова, как уже тысячу раз, я удивляюсь пройденному мною пути. Вернувшись в Норвегию, я измерил этот путь образом Агнес, моей юношеской любви. Разумеется, я не посетил ее, и мы не рыдали в объятиях друг друга. И я не оставил на столе в ее бедном доме, в котором я так и не был, шкатулки, набитой сотенными бумажками. Зато не один час провел я, спрятавшись в кустах на пологом склоне, поджидая, когда она пройдет мимо. У меня был и бинокль, хотя до дороги было не больше пятидесяти метров, наконец я увидел старую женщину, вернее, старуху, выглядевшую лет на двадцать старше меня. Мне удалось узнать, что у нее было одиннадцать детей. Это она довела меня когда-то чуть не до самоубийства, и не моя вина, что оно сорвалось.

Удивительно, что я сейчас вспомнил именно эту встречу, а не ту, по-настоящему последнюю, которая состоялась давным-давно. Теперь с рассказом о той встрече придется немного обождать.

Я об этом еще напишу, хотя мне и тяжело. В последний раз я буду писать об Агнес. Много лет назад, страдая, я исписал кипы бумаги. Любимая женщина. Мужчина может как угодно поносить любимую женщину, бранные слова ни о чем не говорят и, уж во всяком случае, не делают ему чести.

Через год после разрыва с Агнес, когда рана моя постепенно затянулась, я создал себе призрак женщины — призрак, который в течение долгих лет отталкивал меня от реальных женщин и который потом стал причиной больших несчастий.

В тот раз я, безусловно, наслаждался своим искренним горем. Я прогнал Агнес, но все равно остался в ее власти. Было в ней что-то неотразимое. Ян Твейт был далеко не пустой парень, да и я тоже. Может, во всем были виноваты наши изголодавшиеся тела? Мы привыкли к тому, что все девушки вокруг или фригидны, или притворяются фригидными. Агнес вообще не притворялась. Одно из проклятий, сопутствующих бедности, состоит в том, что дети бедняков созревают слишком рано. Чем суровее жизненная борьба, чем больше в ней забот, тем скорей проходит половое созревание.

Первую любовь надо рассматривать с биологической точки зрения. Она не признает альтруизма. Не сыплет дарами, если не ждет, что, умноженные, они вернутся к ней обратно. Она откровенно нечиста в словах, и мысли ее движутся только по сексуальным орбитам. Все, что молодой человек читал или слышал, заслоняется его сексуальными потребностями, и в конце концов у него — или у нее — голова начинает идти кругом. У Агнес не было советчиков. У нее не было даже того, что принято называть благополучной семьей. Она испытывала только одну потребность и удовлетворяла ее.

Испытывала потребность и удовлетворяла ее, но так ли это было на самом деле? Имею ли я право приписывать ей это лишь потому, что так обстояло дело со мной? Если мужчина порой объясняет поступки женщины, не учитывая особенностей женской психологии, его и винить-то за это нельзя. Даже когда про женщин пишет женщина, и то часто возникает подозрение, что самое важное так и осталось нераскрытым. Правда, и мужчина, когда пишет, тоже изрядно фальшивит и никогда не забывает, что написанные им строки привлекут к нему внимание восхищенной публики. Он сидит и красуется перед пишущей машинкой. Но именно потому, что он глупее женщины, он, сам того не ведая, порой проговаривается и сообщает нечто существенное. Женщина более сдержанна, — перестав быть сдержанной, она становится просто сумасшедшей, — и больше зависит от условностей. Она пишет про себя лишь то, что может служить ходовым товаром, а это — викторианские банальности. Как сказал Гюннер, литература — всего лишь старая, всем известная ложь, поданная под новым соусом. Женщина неотделима от условностей, о способности женщин притворяться, об их умении лгать так, что это выглядит чистой правдой, об их таланте обвести мужчину вокруг пальца, даже если на самом деле победил он, — обо всем этом у нас будет время подумать, когда солнце нашей планеты уже закатится. Сигрид Унсет[11] презирает мужчину за его страх вдруг оказаться импотентом. Но разве не сами женщины загоняют нас в этот позорный угол? Разве это не чисто по-женски: добиться своего и уйти с улыбочкой, оставив мужчину в дураках? Я мало знаю даже тех женщин, с которыми у меня были очень близкие отношения. То, что мне представляется непреложным фактом, вполне может оказаться просто сомнительным вымыслом, апокрифом. Когда же дело касается мужчин, тут все незыблемо, как в Священном писании.

Говорят, например, будто женщины украшают себя, чтобы привлекать мужчин. Звучит убедительно; но так ли это? Мужчины верят в это, и сама мысль представляется им весьма лестной. Однако достаточно посмотреть, как несколько женщин трудятся сообща над каким-нибудь платьем и начисто забывают о находящихся поблизости мужчинах. В своем увлечении они даже не слышат, когда к ним обращается мужчина, он чувствует себя лишним и вынужден кричать во все горло, если хочет, чтобы они обратили на него внимание. Его мнение о платье их не интересует. Взгляд их устремлен вдаль, они витают в своем, женском мире. При такой отключенности трудно предположить, что они обсуждают оружие, которым хотят поразить мужчину. И все-таки бессмысленно отрицать, что женщины украшают себя ради мужчин, ибо найти какую-нибудь другую причину очень трудно. О том же говорит и желание выделиться среди остальных женщин — за подобным соревнованием всегда стоит мужчина. В желании украсить себя скорей всего проявляется не сознательный замысел женщины в отношении мужчины, а так уж замыслила женщину сама природа. Женщина выполняет свое предназначение, пользуясь в том числе и своей физической привлекательностью. Фригидные женщины любят украшаться гораздо больше других, хотя терпеть не могут мужчин.

Когда мы с Агнес оставались одни в маленьком сарае, мы всегда сидели, крепко обнявшись и спрятав лица на плече друг у друга. Наши руки и ноги были сплетены, мы старались как можно теснее прижаться друг к другу и часами могли не двигаться, не ощущая сырой октябрьской ночи. Со всей силой, на какую были способны, мы смыкались в этом жадном объятии. У нас не возникало потребности расслабить мышцы. Если мы сидели неудобно и у меня затекали руки и ноги, мне все равно не хотелось высвободиться, и ей тоже. Один из нас обычно не хотел отпускать другого, когда тому после нескольких часов неподвижности надо было потянуться. Нам было больно размыкать наше судорожное объятие.

Такого я больше никогда не переживал, разве что в очень слабой степени. Наверно, это свойственно лишь ранней юности. Когда я знал Агнес, такое сцепление было самодовлеющим.

Весной мы, ребятишки Йорстада, любили ходить на ручей, протекавший между лесом и фруктовыми садами. Там мы смотрели, как спариваются лягушки. Сплетенные лягушки сидели на берегу или плыли по течению. Они выглядели единым целым, как металлическая скульптурная группа. Самец вцеплялся в самку так, что не оторвать. Самцы же, не нашедшие подруги, уплывали, вцепившись в ветки или в какой-нибудь мусор, который несло течением. Мы считали, что они не хотят отпускать эти ветки, но теперь я думаю, что они просто не могли этого сделать. В каком-то научном труде случаи подобного сцепления с неодушевленными предметами приводились как доказательство необычайно сильного полового инстинкта лягушек. Половой инстинкт вообще неодолимая сила, но тот автор, видимо, полагал, что у лягушек он особенно силен. Кто знает? Неоспоримо одно: внешне половой инстинкт лягушек проявляется в судорожном хватательном движении передних лапок. Нравится это лягушкам или нет, но они сцепляются друг с другом намертво. Может, если б они умели думать, они нашли бы это глупым или смешным.

Приходится в животном царстве искать параллелей к первой любви человека, той, которой заканчиваются робкие детские опыты.

Однажды Агнес подарила мне свою посеребренную цепочку. Она была длинная и состояла из крохотных звеньев. Сегодня вечером эта цепочка лежит у меня на столе — почти черная, серебро давно стерлось. Я всегда собирал реликвии.

В юности внешность для любви значит гораздо больше, чем в зрелом возрасте. С годами мы перестаем обращать внимание на то, что говорят люди о внешности избранной нами женщины, если, конечно, не принадлежим к тем, кто наделен банальным тщеславием и выбирает женщину, как выбирает, к примеру, комод.

В юности человеку гораздо важнее, чтобы его выбор был одобрен другими. Ему хочется у всех на глазах прогуливаться в обществе самой красивой девушки. Конечно, он не отступится, даже если его избранницу не признают. Зато если признают, счастью его не будет границ.

Я сгорал от страсти, и мне было наплевать на все и на всех. В той пылающей топке, куда я угодил, не рассуждают о мнении родителей, сестер, братьев или кого бы то ни было. Мне ничего не стоило всадить нож в брюхо кому угодно без всяких на то причин. Агнес никому не нравилась, и это постоянно точило меня.

У меня была ее фотография. Потом мы поменялись: я отдал ей ее фотографию и забрал свою, а также письма, которые посылал ей. Даже на пороге разрыва мы соблюдали все условности. Как и следовало, я проявил благородство и разрешил ей рассказывать, будто это она порвала со мной. Для девушки унизительно оказаться брошенной, поэтому порядочный парень никогда не возражал, чтобы девушка так говорила, даже если это не соответствовало истине. Он же потом мог сколько угодно хвастаться своим благородным поступком. Странные были у нас правила поведения в любви. Человек соблюдал этикет, не имевший ничего общего с действительностью, примерно так же в некрологах принято писать о самоотверженности отцов.

Что же касается цепочки, я сказал Агнес, что потерял ее, теперь она, потемневшая от времени, лежит у меня на столе. Я беру ее и слышу легкий металлический звон. Много лет я носил ее на шее; я сжимал ее в руке в тот пасмурный осенний день 1909 года, когда в последний раз прошел мимо Агнес, — тогда я еще жил дома и ждал парохода в Америку.

Теперь я мог бы ее выбросить. Я мог бы ее выбросить и двадцать лет назад. Но каждый раз, выдвигая по вечерам маленькие ящички, в которых хранятся мои реликвии, я смотрю на нее. И мне было бы неприятно, если б ее вдруг там не оказалось. В этих ящичках появились и новые реликвии: белый камешек и подкова. Белый камешек — фальшивая реликвия, она только похожа на настоящую, но его место рядом с подковой. Там же лежит и зуб, который я вытащил из могилы в Гране, когда ездил в Хаделанн, и каменный наконечник стрелы, найденный здесь, в моем саду. Это находки последнего года. Они — сокровища, которым опасны и моль и ржа, но на которые не покусится ни один вор.

И все-таки жаль, что у меня нет фотографии Агнес. У нее были трогательные кудряшки над ушами и чуть припухлые губы. И то и другое не редкость для девушек ее возраста. Наверно, ее лицо носило отпечаток той грубой среды, в которой она жила, но я этого не помню. Тело у нее было крепкое и стройное. Мне говорили потом, что у Агнес были вульгарные манеры и дерзкие глаза. Вполне возможно. Мы жили в мире, где интеллект не идет в расчет, и вынуждены были защищаться, как могли. Мы жили в орде. Агнес была влюблена в меня, — это не вызывает сомнений, — как может быть влюблена коза или птица. Парень вызывал восхищение, если умел драться, пить и пользовался успехом у девушек. Кроме того, он должен был одеваться, как того требовала мода, именно это и определяло его принадлежность к той или иной среде. Если парень избегал кричащих галстуков, цветных башмаков и блестящей цепочки для часов, если у него не вились буйные кудри, вокруг него всегда была пустота. В лучшем случае его считали дураком и давали добрый совет в отношении хорошего вкуса. Пусть у него и оставалось подозрение, что все должно быть наоборот. Соглашательство рабочих парней очень опасно. Но уж таковы они есть. Их много, и они правы. Очень ценилось у нас еще одно качество, хотя оно проявлялось только на рабочем месте, — важно было быть мастером своего дела. Это, впрочем, характерно для белых людей всех классов и всех возрастов от Йорстада до Сан-Франциско. Меня часто бесит тупая болтовня о профессиональной незаинтересованности рабочих. Многие авторы грешат этим. Видимо, они просто не знают, что такое физический труд, для них нет разницы, строчит ли человек пером по бумаге или копает лопатой канаву. Попробовали бы эти господа оказаться в шкуре плохого рабочего. Гитлер был похож на подобных писак. Он ничего не понимал в живописи, но не стеснялся высказываться о ней.

В нашей среде за женщину боролись самым примитивным образом. И борьба не утихала, пока из-за обмена кольцами или беременности не становилось известно об обручении. Агнес добивались все, хотя никто не сказал о ней доброго слова. Среди моих соперников на первом месте были Ян и Ула, за ними тянулся целый хвост. Не забыть ей было и Хенрика Рыжего. Он утонул в озере недалеко от Йорстада, когда мы с Агнес были уже знакомы.

У всех соперников были свои поверенные, как в героической драме. Людей всегда интересуют чужие дела — кто с кем проводит время. Вокруг каждой новой «постоянной» пары возникали поля напряжения. На мой взгляд, было б разумнее, чтобы парень добивался девушки, которая в данную минуту свободна, но это была странная игра: все скопом бросались именно в тот омут, где в это время тонул их приятель. Свет прожекторов высвечивал девушку лишь после того, когда кто-нибудь начинал за ней ухаживать, — вот тогда она сразу становилась центром эротической бури. Наблюдательный человек непременно проследит здесь древнюю перспективу.

Не считая враждебности моих соперников и их союзников, мы с Агнес встретили враждебное отношение и со стороны Ханнибала, моего старого школьного друга, с которым я дружил с тех пор, как он в драке разбил мне камнем колено, а потом помог добраться до дому. В прошлую войну Ханнибал утонул вместе с пароходом, на котором плавал, и, приехав теперь домой, я доставил себе удовольствие, передав его вдове небольшую сумму. Многие мои товарищи уже умерли, больше половины всех, с кем я учился в одном классе.

— Послушай, Юханнес, и чего тебе далась эта Агнес? — сказал мне однажды Ханнибал и с гнуснейшими подробностями рассказал о пьяной оргии, которую они с Хенриком Рыжим, Агнес и еще одной девушкой устроили на какой-то квартире.

Я знал, что Ханнибал говорит правду. Он всегда говорил только правду. Это был смертельный удар. У нас царили жестокие нравы. Я вдруг осознал, что Агнес не будет хранить мне верность, если я уеду, бог знает куда, чтобы стать великим человеком. Я гнал от себя эти мысли, но они снова и снова одолевали меня: если я хочу сохранить Агнес, меня ждет серое, нищенское существование в Йорстаде. Я вдруг увидел свое будущее и испугался. После свадьбы жена уже не изменяет мужу, исключения встречаются редко, поэтому супружеской неверности я не боялся. Но я увидел перед собой долгую жизнь, вечную нехватку денег, горизонт, сужавшийся с каждым днем и сузившийся, наконец, до стенок гроба. Возникшая внезапно проблема казалась неразрешимой. Мне хотелось сохранить Агнес, но она потянет меня вниз, и я знал, что иного быть не могло.

[11] Сигрид Унсет (1882–1949) — норвежская писательница, лауреат Нобелевской премии.