Когда вертолет начал снижаться, я потянулась к руке Лэя. Его пальцы были холодными. Я обхватила их осторожно, вкладывая в это простое прикосновение всю свою любовь и силу.
Прости, детка.
Я жаждала стать для него якорем.
Дать ему опору.
Смыть всю его боль.
Что еще я могу сделать?
Наши руки оставались сцепленными, его пальцы застыли, а мои продолжали пульсировать жизнью.
Я с тобой, детка.
Гул вертолета перешел в далекий глухой шум, когда я сосредоточилась на нем и крепче сжала его руку.
– Я рядом.
Он перевел на меня взгляд.
Я с трудом сглотнула.
– Я с тобой.
Его глаза – эти глубокие, полные боли омуты, смягчились совсем чуть-чуть. Едва заметная перемена, но этого оказалось достаточно.
Достаточно, чтобы понять, что он меня услышал.
Чтобы почувствовать, что он еще не до конца потерян в своем горе.
Его голос прозвучал почти неслышно:
– Я знаю, что ты со мной, но…
Я приподняла брови:
– Но что?
Лэй замолчал на пару секунд.
– Я чувствую... вину.
– Из-за чего?
– Каждый раз, когда я опираюсь на тебя... мне кажется, будто я перекладываю на тебя весь вес своего мира.
– Ты этого не делаешь.
– С того самого момента, как мы встретились, ты стала моей опорой. Это нечестно по отношению к тебе.
Я крепче сжала его руку:
– Ты тоже был моей опорой.
– Да, но я ведь тоже все проебывал, когда дело касалось тебя. Я мог бы сделать больше, и теперь вот это… после всего, что ты сделала, чтобы тебя приняли мои люди.
– Лэй, любовь – это не про справедливость и не про подсчет очков. Это про то, чтобы разделить груз, быть рядом, особенно когда все рушится.