– Ты старшая в семье. – Он достал книгу из-под руки, положил ее рядом с той, которую собирался взять у меня, и сжал обе перед собой. – Ты была той, кому пришлось слишком рано повзрослеть. Ты чувствовала, что именно на тебе лежит ответственность защищать мать, когда отец снова и снова ее унижал.
Я напряглась.
– Ты взвалила этот груз на себя, потому что была уверена, что иначе нельзя. И эта твоя защитная, заботливая сторона, она никогда по-настоящему не исчезала. Она просто перелилась во все остальное, распространилась на всех вокруг.
Внутри все сжалось от эмоций.
– Не уверена, что ты прав.
Он поднял руку, мягко остановив меня.
– В этом нет ничего плохого, Мони. Это просто часть тебя. Именно поэтому меня всегда к тебе тянуло.
Я сжала губы.
Хотя он и был частью их банды, мне казалось, что Эйнштейн редко вообще прикасался к оружию. Уверена, Бэнкс, Марсело и Ганнер стреляли за него втроем.
К тому же самым опасным оружием Эйнштейна всегда был его ум, умение залезть человеку в голову и раскусить его до такой степени, что тот начинал бояться его сильнее, чем кого бы то ни было. Это умение не раз выручало его, когда вокруг появлялись хулиганы и начинали дразнить или лезть с претензиями.
Эйнштейн продолжал смотреть на меня, наверняка уже догадываясь, что творится у меня в голове.
– Ты вообще знаешь, сколько это для меня значило в детстве, когда ты приезжала? Когда ты бывала у нас летом или даже на Рождество и весенние каникулы?
Я понимала, что он делает. Он касался той связи, что была между нами, напоминая мне, что появился в моей жизни задолго до Лэя.
Не позволяй ему все перевернуть. Они должны перестать ебать Лэю мозги.
Я попыталась сглотнуть ком в горле, но он никуда не исчез.
– Я ведь ничего особенного тогда не делала, так что давай вернемся к…
– Ты делала все особенное, – перебил он, и в голосе прозвучала тихая, но непоколебимая убежденность. – Ты была первой, кто вообще спросил, ел ли я за день, спал ли. Благодаря тебе, когда ты уезжала в конце лета, Бэнкс начинал делать то же самое, спрашивал и приносил еду.
Вопреки себе, я улыбнулась.
– Тетя Бетти как-то узнала, что он таскает еду из дома, и всыпала ему по полной. А он ни за что не хотел говорить почему. Пришлось мне самой рассказать ей все, только через несколько месяцев. Этот чокнутый просто молча терпел.
– И хорошо, что ты рассказала. – бутерброды Бэнкса с арахисовым маслом вскоре сменились неожиданными гостинцами от тети Бетти в ее контейнерах. Она приезжала по утрам, до работы, и просто оставляла их мне, и ни слова не говоря. И никогда не заставляла меня чувствовать себя униженным.
– У Бэнкса и тети Бетти добрые сердца.
– У тебя тоже.
– Перестань меня нахваливать, Эйнштейн. Я все еще злюсь на тебя за то, как ты выстроил из Бэнкса мудака на том барбекю…
– Когда мы были детьми, именно ты принесла с собой тряпку, чтобы стереть с моего лица полоску грязи. Ты не насмехалась надо мной, не дразнила. Ты просто дождалась, пока Бэнкс и остальные уйдут, подошла ко мне на крыльцо, достала тряпку из пакета и вытерла мне лицо, как будто я был маленьким ребенком.
– Та грязь просто раздражала меня.
– Кажется, ты тогда еще и уши мне почистила.
Я переступила с ноги на ногу.
– Это неважно.
– Знаешь что?
– Что, Эйнштейн?