– Если бы ты Их не впустил сюда, тебе не пришлось бы протаскивать через ужасы Завода Хальварда, не пришлось бы унижаться перед Ними, выклянчивая крохи дней, для того чтобы спасти его. Это из-за тебя порядочный Мастер Алоизас из Гелид-Монте вынужден был скитаться и пресмыкаться ради крупиц информации о том, кого он похоронил, из-за тебя его душа навеки будет запятнана. Из-за тебя Грейден стал калекой и почти лишился Дара, из-за тебя Фергус попал в приют. Если бы ты Их не впустил, ничего бы этого не было. Ты осознаешь свою вину?
– Осознаю, – выдохнул Хайнц.
– Правильно, дитя мое. Это целиком твоя вина. Твой грех. Ты должен отвечать за то, что совершил. Сколько бы ты сейчас ни прикидывался хорошим, Хайнц, как бы ни пытался все исправить, но то, что сломано, того не вернешь.
Хайнц закрыл глаза.
Сломано, сломано, сломано.
Гигантские трещины ползли по стеклу со всех сторон. Хайнцу казалось, что разбивалось осколками все небо, земля и он сам. Грех смотрел на свои перепачканные землей ладони, на острые когти и кровоподтеки на костяшках и видел на них фантомную кровь. Солнце-предатель на небе светило слишком ярко, ветер был отвратительно ласков, и упругие стебли трав и одуванчиков вокруг пригибались плавно, будто волновались под одним им известный мотив. Все вокруг дышало жизнью, пело, светилось.
Все, кроме могильного холма из темной-темной земли, на котором сплошь были рассыпаны цветы пионов, лилий и алых маков. В кронах деревьев пели птицы, внутри Хайнца развернулась огромная дыра, способная поглотить весь Крестейр своей чернотой. Он сидел на коленях, беспрестанно трогая холмик земли, как будто тот мог тотчас пойти рябью и выпустить из плена уже давно закоченевшее тело мальчика.
Герман мирно спал.
– Как же мне поступить? Я сделал что мог… но этого недостаточно, Герман. – Хайнц с трудом сдержал всхлип, прижимая грязный кулак к дрожащим губам.
Прошло всего семь дней, пятнадцать часов и двадцать минут, как не стало Германа. Хайнцу казалось это вечностью, которая поедала заживо. Он думал, что сломался после смерти Кайла и его Избранного, но Герман стал конечной точкой в изошедшем трещинами теле.
К чему статус, богатство и сила, если этого не хватит, чтобы вернуть его к жизни? Зачем? Почему?
– Что я такого тебе сделал? – Хайнц поднял воспаленные глаза к небу.
Светлые барашки облаков улыбались ему своей детской невинностью, той самой, с которой по жизни шел Герман.
Он прожил слишком мало лет по меркам Греха. Он не успел ровным счетом ничего из того, что хотел, и Хайнц ненавидел себя за это.
– Крестейр так несправедлив. Он посылает нам испытания, но совершенно не дает советов, как с ними справляться, – раздался тихий голос.
Хайнц не стал оборачиваться, даже когда позади послышались шаги и рядом с ним остановились босые ступни со струящимися черными одеяниями вдоль икр. Кожа незнакомца была темная, антрацитовая, точно графит карандаша с повышенной мягкостью.
– Я так устал, – прошептал Хайнц.
– Мне очень жаль. Бедное, бедное дитя. – Незнакомец присел рядом на корточки, его теплая ладонь легла на плечо Хайнца в утешающем жесте. – Горе тяжело нести в одиночку. Не каждое сердце может выдержать такую ношу.
– Мое сердце уничтожено. Я уже не выдержал. Я… ничего не могу. – Хайнц почувствовал, как горло сдавило спазмом, как глаза предательски защипало и запекло. Он почувствовал, как незнакомец притянул его к себе за плечи и обнял совсем по-отечески (хотя Хайнц не знал таких чувств), заставляя прижаться виском к своему плечу.
– Все хорошо, – ласково сказал незнакомый мужчина, и серебряные украшения на его запястьях зазвенели, когда он погладил Греха по волосам.
Хайнц всхлипнул, чувствуя, как из-под ног ушла земля и весь мир. До него словно только сейчас дошла суть всего произошедшего, накрывая удушающим горем потери. Он так давно нес скорбь в одиночку, закрывая все в себе, и сейчас это вырывалось на свободу криком и слезами.
– Все хорошо, – сказал незнакомец, покачивая дрожащего Хайнца в своих объятиях, точно заботливая мать. – Все хорошо, дитя мое, кричи. Кричи.
И Хайнц сломался окончательно, заходясь в надрывных, болезненных рыданиях. Впервые за долгое время ощутив поддержку, Грех поддался, доверился и поспешно согласился, едва услышал про малейший шанс вернуть Германа к жизни. Ему было абсолютно плевать на цену, которую запросил протянувший руку помощи Бог.
Мирза даровал ему браслет со своим благословением, и Хайнц покорно протянул руку, чтобы тот его надел.
Мирза пообещал скорую встречу с душой Германа, если он достанет меч из Инферно, и Хайнц устроил среди демонической знати переворот.
Мирза сказал, что, когда откроются врата Крестейра, Пророчество сработает – и Герман-Грейден вернется к нему, и Хайнц нашел способ это сделать. Он бы притащил что угодно, даже с Изнанки Крестейра, если бы это было нужно Мирзе, отдал бы все, что у него было, и намного больше, только бы вернуть.
Мирза воспользовался его отчаянием так легко, словно всегда знал, как именно подойти и за какие нити потянуть. Он давно все спланировал.
Все слова Божества изначально были ложью, украшенной показным сочувствием, но Хайнцу так отчаянно хотелось верить во что-то хорошее. Он так страстно желал снова вернуть всех, кто был ему дорог, хотел смотреть на мир не через призму иссушенного жаждой мести сознания. Все вокруг были такие счастливые, почему же ему выпала такая доля? Почему он оказался этим Избранным чудовищем?
Почему им оказался еще и Фергус?
Хайнц увидел себя со стороны, судорожно собирающего вещи в собственном доме, когда принял решение бежать с Германом как можно дальше от Грехов, от людей и Божеств. Фергус застыл в дверном проеме с совершенно растерянным выражением лица, как будто ему снова было двенадцать лет и его только вытащили из того кошмара, в котором он оказался.