— Привет! — поздоровался Расмус.
Но услышал в ответ лишь что-то невнятное. И тотчас принялся готовить себе завтрак. Он намешал какао, поджарил хлеб, он насвистывал и болтал с Глупышом, так что очень не скоро до него дошло: с Крапинкой творится что-то неладное. Папа всегда говорил, что Крапинка встает с песней на устах, но сегодня ничего похожего не было. Она сидела подперев голову, низко наклонившись над чашкой с чаем и, похоже, плакала.
— Что с тобой, у тебя болит твоя «книжка»? — участливо спросил Расмус.
— Оставь меня в покое, — сказала Крапинка и, смолкнув, вздохнула.
Расмус встревожился:
— Что с тобой, чего ты вздыхаешь?
Крапинка подняла глаза, в них стояли слезы.
— Не можешь потише? Пей свое какао и, будь добр, помолчи.
Расмус послушался. Он тихо уселся к столу и стал есть. Но украдкой он поглядывал на свою горюющую сестру, и. в нем росла тревога. Он не выносил, если кто-то в семье печален: все должны веселиться, никого не должны одолевать неприятности, о которых он бы не знал. Бывало, он яростно набрасывался на Крапинку; она была такая же вспыльчивая, как и он сам, и у них бывали жутко бурные столкновения, но он любил ее гораздо больше, чем когда-либо это показывал. И ему невыносимо было смотреть, как она сидит над чашкой с чаем с таким видом, будто все беды мира проносятся над ней. В конце концов он осторожно положил ладонь на ее руку и тихо сказал:
— Крапинка, ты не можешь рассказать, что с тобой? Я так беспокоюсь, когда не знаю, чем ты огорчена!
Крапинка взглянула на него полными слез глазами. Она похлопала его по щеке, и он позволил ей это без малейшего сопротивления.
— Прости меня, Расмус, — сказала она. — Тебе незачем беспокоиться. Дело в том, что между мной и Йоакимом все кончено.
Расмус почувствовал бесконечное облегчение.
— Вот как, только это, — сказал он. — Тогда чего же ты ревешь, ты ведь меняешь их каждые четверть часа?
Крапинка слабо улыбнулась:
— Ты слишком мал, чтоб это понять. Ты не знаешь, как я влюблена в Йоакима.
Внезапно глаза ее потемнели.
— А впрочем, нет, теперь я ненавижу его, — заявила она. — Он испортил мне жизнь!
— Да ну! — в ужасе воскликнул Расмус.
— Да, но и этого мало… Он испортил мне весь вчерашний вечер!
Расмус молчал. Если хочешь что-нибудь узнать, умнее всего поменьше спрашивать.
— Он жуткий идиот! — пылко воскликнула Крапинка.
Расмус согласно кивнул.
— Да, я всегда так думал, — сказал он.
Но он явно промахнулся с ответом. Крапинка зашипела:
— Что ты имеешь в виду?.. Конечно же, никакой он не идиот!
Однако потом она еще немножко подумала, а глаза ее еще больше потемнели.
— Да, он жуткий идиот! — сказала она. — Он идиот, идиот! Не хочу его больше видеть, никогда!.. А вообще-то можешь послушать, как все было, если тебя это интересует.
Расмус ответил, что ему это интересно. И Крапинка, пылая злобой, начала рассказывать.
— У папы Йоакима куча старинного антикварного серебра, — сказал она, — большая превосходная коллекция, одна из самых замечательных во всей Швеции. И есть там кувшин семнадцатого века, который хранится в застекленной витрине в маленькой комнатке Отдельно от другого серебра… О, подлый Йоаким!