Критика платонизма у Аристотеля: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нужно только не смешивать содержание этого пункта с пунктами третьим и шестым. Как отличается третий пункт от шестого, мы это сейчас видели. Какое же теперь отличие настоящего, седьмого пункта от них? Он тоже не трактует, как и шестой, вопроса о структуре чисел, но, как третий, касается чисел в их целости и готовом виде. От третьего он отличается тем, что тут не ставится вопрос об его самостоятельной принципной природе, но специально рассматриваются самые функции этих числовых принципов в материи. И третий, и седьмой пункт дают общее учение о числах как принципах, не вникая, как шестой, во внутреннее строение числа. Но третий берет эти числовые принципы в их субстанциальной природе, самостоятельно; седьмой же рассматривает, как действуют эти принципы в вещах, если последние действительно мыслятся получающими от них свое определение.

a) Прежде всего, Аристотель полагает, что этот вопрос просто недостаточно выяснен в платонизме. Если отношение числовых принципов к вещам представить себе как ограничивание этих вещей (наподобие геометрических фигур или «чисел» Эврита) или если мыслить его по аналогии с числовой структурой музыкальной гармонии, то здесь будет допущена ошибка смешения чисел с внешними качествами вещей (напр., с белым, сладким, теплым и пр.) (1092b 8 – 16).

На самом же деле, единственно, что есть тут «субстанциального», это – отношение между составными частями вещи, находящимися в том или ином отношении. Число есть только материально выраженное отношение. Наличие определенного числового отношения между составными частями смеси ничего не говорит ни о субстанциальности самого числа, ни о зависимости данной смеси от такого субстанциального числа (b 16 – 22).

b) Далее, пусть числа действуют в вещах. Это опять-таки ничего не говорит существенно важного. Разбавленный мед полезен для здоровья. Но можно точно соблюсти ту или иную пропорцию в количествах меда и воды, и смесь окажется бесполезной. А можно и без точного числового расчета произвести смесь, которая окажется полезной (b 28 – 30).

Кроме того, если бы смесь зависела действительно от числа, то она была бы однородна, т.е. не была бы смесью, потому что сами числа однородны; и умножение одного на другое не рождает никакого нового качества, кроме того, которое уже было дано с первым числом (1092b 30 – 1093a 1).

c) Если числа определяют вещи, будучи их принципами, то необходимо, чтобы предметы, содержащие в себе одно и то же число, были бы тождественны между собой. Так, солнце и луна имеют одно и то же число сфер. Значит солнце есть луна (a 1 – 13).

У пифагорейцев и платоников каждое число имеет особое мистико-метафизическое значение. Таково, напр., 7. И вот они устанавливают ряд: 7 гласных, 7 струн или звуков на инструментах, семь Плеяд и т.д., и т.д. На самом же деле, никакой необходимой и существенной связи между этими предметами совершенно нет. Плеяд семь потому, что мы сами определенные звезды скомбинировали в определенное созвездие. В Б. Медведице, напр., не 7, а 12 звезд (а иные насчитывают еще больше того) (a 13 – 26; другие примеры в a 26 – b 6).

d) Все эти числовые операции основаны на чисто случайных признаках и являются результатом чистой аналогии. В каждой категории существующего не трудно ведь установить такие аналогии: прямая в длине равна гладкости в ширине, нечету в числе, белизне в краске и т.д. (b 7 – 21).

e) Наконец, нельзя привлекать для подтверждения принципных функций числа и гармонического соотношения. Последнее обладает чисто арифметической природой, потому что числовые отношения тонов одно и то же, если тоны одни и те же. Числа же, о которых говорят пифагорейцы и платоники, несчислимы и несравнимы между собой. Стало быть, в гармонии – не те идеальные числа (b 21 – 24).

Что сказал Аристотель всеми этими аргументами против принципного функционирования чисел в вещах? Его аргументация имеет тут убийственный для пифагорейства и платонизма вид. Но не надо поддаваться внешнему виду.

Во-первых, приравнение числовых функций в вещах к чисто вещественным же свойствам, вроде белого, теплого, указывает на грубость мысли самого Аристотеля. Эврит в этом отношении имеет бесконечно более отчетливую феноменологию. Впрочем, мы уже говорили раньше, что это феноменологическое огрубение наблюдается у Аристотеля только в тех местах, где он критикует платонизм. Феноменология же собственной его философии – удивительно тонка и глубока, и на свой манер превосходит субтильности Платоновой диалектики.

Во-вторых, аргумент о разбавленном меде и смесях имеет скорее юмористическое значение; убожество его ясно само собой.

Более интересен, в-третьих, аргумент о тождестве вещей, определяющихся тождественными числами. Аристотель и не подозревает, что то, в чем он упрекает пифагорейство, и есть подлинное достояние этого последнего. Именно, пифагореец и платоник так и скажут Аристотелю: да, правильно! Если солнце и луна тождественны по количеству сфер, то тождественны и они сами. Если хотите, можно сказать, что они тождественны между собой в отношении количества сфер, но можно и прямо сказать: они тождественны вообще. Правда, это будет только одним членом антиномии, при котором должен быть обязательно и другой: они – не тождественны. Однако, все это – только одно из первых диалектических установлений: одно, ставши иным, – и отлично от иного и тождественно с ним.

Там, где Аристотель видит только случайность и аналогию, там для Платона подлинное тождество; но только надо установить, какое это именно тождество и в чем оно. Зависимость количества звезд в Плеядах от нашего произвола и условности рисунка данного созвездия ничего не говорит на тему о числах. Пусть в Плеядах не 7, а 27 звезд: все равно и 27 звезд является вещью, с которой легко снять определенную числовую структуру и сравнивать ее (а если надо, то и отождествлять) с аналогичными структурами в других вещах.

Наконец, в-четвертых, отпадает аргумент и о числовой структуре гармонических созвучий. Пусть гармония определяется чисто арифметически. Раз тут есть арифметические числа, то, след., есть и идеальные, ибо идеальное число есть не что иное, как то же арифметическое, но определенным образом упорядоченное. Все зависит от точки зрения. Аккорд можно рассматривать арифметически, но его же можно рассматривать и «идеально». И если брать числовое отношение не абстрактно, а в совокупности со всеми прочими свойствами тона, напр., с тембром, то отнюдь нельзя будет сказать, что это числовое отношение везде остается одним и тем же. Реально оно будет звучать совершенно различно.

18. Обобщение критики учения о принципах.

Пора теперь отдать себе отчет вообще во всей этой части Аристотелевской критики, т.е. во всем учении о принципах, или во всей XIV-ой книги «Метафизики» (с присоединением и конца XIII книги). Что мы тут находим существенного, и как можно было бы кратко срезюмировать этот длинный ряд Аристотелевских аргументов?

Семь аргументов, на которые мы расчленили всю эту аргументацию, легко делятся сами собой на два отдела. Именно, одни говорят о принципах вообще (№№ 1, 2, 4 и 5), другие же – о принципах как числах (№№ 3, 6 и 7).

– Последовательность и связь аргументов о числовых принципах мы уже отметили.

Она сводится к тому, что Аристотель рассматривает

a) внутреннюю структуру числового принципа (№ 6),

b) его общую и цельную природу как нечто самостоятельное (№ 3) и

c) способ его функционирования в вещах (№ 7).

Числовой принцип, след., рассмотрен Аристотелем внутри себя (№ 6), в себе как в неделимой целости (№ 3) и вне себя, т.е. как действующий вне себя (№ 7).

Вспоминая изученные нами отдельные более мелкие соображения Аристотеля, мы видим, что в первом случае (№ 6) Аристотель свел Платоновскую диалектику «одного» и «иного» или «предела» и «беспредельного» (откуда и происходит «число») на химическое слияние, механическое смешение и вещественное соединение этих принципов.

Во втором случае (№ 3), мы помним, Аристотель свел Платоновское учение о Едином и Двоице, как о перво-принципах и о самих числах, на учение о вещественно-метафизических сущностях, абсолютно отъединенных от чувственного бытия.

В третьем случае (№ 7) Аристотель понял оформление бытия числами у Платона и пифагорейцев или как вещественное гипостазирование самих чисел (так что сами числа уже как бы перестают существовать) или как уничтожение реального различия вещей, т.е. как уничтожение самих вещей.

Всматриваясь в эти три момента Аристотелевского учения о числовых принципах, нельзя не заметить их сходство, равно как и различия.

Сходство их в том, что Аристотель везде упорно диалектику понимает как формально-логическую метафизику. Везде в противоречии ему чудится абсолютный метафизический дуализм, а в синтезе он видит или повторение тезиса или повторение антитезиса или нечто третье, не имеющее никакого отношения ни к тезису, ни к антитезису.

Видно и различие этих моментов. Различие это прямо вытекает из характера той сферы, в которой производится упомянутая подмена диалектики формальной логикой и метафизикой.