Братья с тобой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Закончив лекции, Маша пошла в столовую; возьмет суп — и домой. Сегодня вечер свободный, хоть постирает ребятам и погладит.

Не хотелось нести домой тяжести, — Маша слила воду и оставила одну гущу. Получилось с четверть бидона.

В столовую, запыхавшись, прибежала секретарша директора:

— Мария Борисовна, вы же местком! С элеватора сейчас звонили: кубанская пшеница пришла, разгружать некому. Просят женщин прислать, хотя бы несколько человек.

— Но все же разошлись уже.

— Не все еще: вы, я, Арутюнова — уборщица…

— А лапша как же? Детям к ужину…

— Может, Марья Львовна отнесет? Ей недалеко. Пожалуйста, занесите, Марья Львовна, раз уж вы на субботник не идете. И портфельчик тоже.

Машу ли надо уговаривать! Пришел эшелон кубанской пшеницы. Вагоны простаивают, выгрузки ждут, а рабочих нет. Ну не иди, пожалуйста.

И пошли они трое — Маша, секретарша и уборщица Арутюнова. У всех дома дети. Времени нет ни у кого. Пошли, что поделаешь, надо же кому-то.

До элеватора ходу было километра с три, устали. В проходной позвонили, вышла какая-то женщина из парткома, обрадовалась, словно они ей подарок принесли. Оформила пропуска и отвела к вагону.

У других вагонов уже работали женщины. Тот, к которому Маша подошла, стоял на рельсах, а под ним между рельсами был бункер. В дне вагона открывали какую-то дверцу, и зерно сыпалось вниз, в квадратную дыру, освещенную снизу электрическим светом.

Работа женщин начиналась после того как зерно переставало сыпаться само. Всем дали по лопате. Через верх вагона забрались внутрь. Лопатами сгребали зерно к люку в середине вагона, подталкивали его вниз. Лопаты горели, как полированное серебро. Они даже истончились на краях.

Женщины сгребали зерно и на ходу грызли его, как мыши. Зерно было сладковатое, душистое, сытное. Вроде как грызешь козинаки. Женщина из парткома так им и сказала: «Грызите, пока работаете, ничего, подкрепляйтесь. Не бойтесь, много не сгрызете».

Зерно сыпалось сквозь пальцы, крупное, словно жемчуг, ароматное. Оно пахло русской степью, ветром родных полей, оно было с Кубани. Как они его там убирали, родные? Сейчас там немец. Каким путем шло оно, это зерно? Вагоны грузили именно там, на Кубани.

И не просто грузили: когда пшеницу ссыпали в бункер, на стенах вагона женщины обнаружили мешки. Новые, крепкие мешки сложенные вдвое, вчетверо. Они были набиты на стены вагона легонькими гвоздочками, чтобы не порвать ткань. Хозяева грузили, не наймиты. Заботились, чтобы после разгрузки было во что ссыпать зерно.

Женщины осторожно снимали мешки. Маша догребала остатки пшеницы, царапая лопатой по дну вагона.

Что это? В уголке из горки пшеницы торчит черный хвостик. Вытащила, встряхнула: узкий кожаный ремешок, каким подпоясывают суконные гимнастерки. Кто-то обронил в спешке, в пылу работы.

Маша держала ремешок, рассматривая его в свете лучей, летевших из бункера. Чей ты, а? Кто прислал сюда с Кубани этот нечаянный привет? Видно, хороший человек, — не хотел, чтобы зерно, советское добро, фашистам досталось. Кто же ты, неизвестный товарищ, чью работу мы сейчас продолжаем?

Давно уже стемнело. Выгрузили второй вагон. Пока зерно из него сыпалось само, посидели чуть-чуть, отдохнули. Снова забрались в вагон. Снова стучали лопаты. Только стали они тяжелее. И грызть зерно уже не хотелось, не было сил.

В кромешной темноте они закончили работу и вылезли из вагона. Откуда-то снова появилась женщина из парткома, — впечатление было такое, что она здесь просто живет. Она пригласила всех троих в столовую:

— У нас так положено: кто приходит на субботник, всех кормим. Все уж поели, одни вы остались.

— Поздновато, — сказала уборщица Арутюнова. Но пошла вслед за другими.

Где они шли — разглядеть было невозможно. В глубине двора залаяла собака, показалось освещенное окно, и женщины зашли на кухню. Там никого уже не было. В пустой кастрюле, накрытой крышкой, лежали три крупных оладьи, а в другой кастрюльке был холодный суп — затируха.

— Остыл он, жаль, — сказала женщина из парткома.

— Ничего, мы и так.

И они быстро съели суп, закусив оладушками. Спать хотелось страшно, идти было далеко, но разве можно отказаться от еды в военное время! Маше вспомнился Тургенев, вспомнилась горькая фраза: «Ведь похлебка-то посолёная…»

За воротами элеватора начинался ночной город. На пустынных улицах было тихо и темно. Кое-где возле беленых стен стояли железные кровати. На них, укрывшись простынями, спали люди, изнемогшие в комнатах от жары.

Женщины простились с Машей, и она пошла одна. Улицы эти ей не были знакомы, но все они выходили на проспект Энгельса, а дальше — всё прямо и прямо, до дому недалеко.

Маша шла торопливо. Худенькая, в темно-синем маркизетовом платье и стоптанных босоножках. В руке — маленький кошелек с пропуском и чистым носовым платком, и ремешочек кубанский. Даже денег не взяла, — зачем они когда транспорта нет? Портфель и лапшу детям отнесла старенькая Марья Львовна.