Бравирует. Сумасшедшая. Он ей напишет, как дурака валять.
Галя рассказывала о друзьях. Все товарищи Севы альпинисты были в армии с первых дней войны. Двое знакомых футболистов уже убиты, один ослеп от пламени огнемета.
Пришло письмо и от зятя. Костя воевал под Ленинградом. Интересную штуку сообщал он об Оське: в танкисты Оську не приняли почему-то, но он не успокоился; Оська пошел в партизаны, — тогда как раз формировались группы партизан.
Оська тоже был альпинистом и лыжником, как Севка, был даже председателем альпинистской секции у себя в институте. Зимой он вырывал у кафедры физкультуры деньги на лыжи, тренировки, походы. Со своей группкой выезжал на глухие полустанки Карельского перешейка, ночевал в снегу, а то среди ночи шагал по целине, отыскивая на карте едва заметные ориентиры. Он требовал денег на дальнейшую работу, завкафедрой физкультуры высмеивал его пыл, говорил, что всё это бесполезно, что от альпинистской секции их института в финскую войну было всего два добровольца. Оська отвечал, что для того, чтобы с толком воевать, надо учиться и тренироваться. И он тренировался, он хотел быть лучшим в Ленинграде по закрытым маршрутам, хотел обогнать непобедимую университетскую команду Всеволода Лозы…
Оськин отряд около месяца бродил по тылам немцев и в начале сентября вернулся в Ленинград. Потеряли двоих.
Что-то долго не пишет младший братишка! Мама пишет, сестра тоже, а он… Севка снова написал сам, не дождавшись ответа:
«Дорогой братан!
Что-то ты приумолк, надо писать почаще. Вчера слушал сводку Советского Информбюро. Геббельс «сообщил», что немцы уничтожили весь советский флот. Бедный парень, на чем ты теперь будешь плавать?
Скоро я буду в армии, а пока заканчиваю работу. В наших горах мы нашли как раз то, что искали. Работы сейчас до черта, но мы стараемся не затянуть.
Самые знаменитые мои приключения — переезд на лошади через Девлех. Лошадь снесло течением, я грохнулся в воду, но конь вытянул меня на берег, потому что одна моя нога запуталась в стремени. Но всё это мелочь и пустяки.
Болит душа за родных и за родную землю. В тяжелую минуту вспомнил, что я тебя люблю как только можно любить единственного брата. Сочинил тебе песенку:
Домой ты не пиши, что я пойду в армию. Пусть зря не волнуются, — вернулся же я из Финляндии, и из Германии надеюсь вернуться. А что войну мы кончим в Германии — это факт. И те, кто про это забыл, — запомнят потом навсегда…»
От сестры было три открытки. В ту пору она еще не родила, страшно волновалась за родителей и братьев, — ей было не скрыть этого. А ведь надо ее подготовить и к мысли о том, что старший брат не век будет в тылу. Неужели он усидит здесь, когда все его друзья воюют! Все, в том числе и лохматый Оська Райкин.
«…Они воюют, — писал Сева сестре, усевшись вечером с блокнотом в руках на камне перед костром, над которым болтался подвешенный закопченный чайник. — А что делает Всеволод Лоза? Сидит на Памире, ищет и добывает необходимое родине сырье и собирается зимовать, угробить зиму на обработку материала и прочую ерунду. Тьфу, просто противно.
Машенька, дорогая, я знаю, тебе приятно думать, что вот, остался брат, о котором можно не беспокоиться. Но каково мне, как я буду смотреть своим друзьям в глаза после войны! Соберется наша компания, — кто награжден орденом, кто просто хорошо повоевал. И вот подойдет ко мне этакий парнишка, хлопнет по плечу и спросит: «Ну, Севка, на каком направлении воевал?»
Что я ему отвечу? Что я добывал то-то и то-то, что я рисковал жизнью, ползая по скалам и переходя вброд сумасшедшие реки? На это мне скажут: «Ну, друг, по скалам лазать, конечно, трудно и опасно, но это можно делать и в мирное время».
Я должник перед страной. Ты понимаешь, сестра, что оставаться в тылу я не могу. Обстоятельства не позволяют мне идти на фронт сию же минуту, но вскоре такая возможность представится, и я ею воспользуюсь. И ты не подумай сообщать об этом маме, а то я перестану писать тебе вообще. Черт возьми, если ты всё время плачешь о своей «неполноценности», то я-то имею право мечтать о большем, чем стуканье молотком по камням и исправление карт. Ведь я-то, в конце концов, не беременный.
А о себе не беспокойся. Родить трудно только в первый раз, затем всё это легче (я, конечно, не пробовал, но мне рассказывали). Имя придумывать нечего. Мальчишка — Костя или Володька, девчонка — Галка или Танька. Елена — напыщенно, Наташа — вульгарно, Александр — тривиально, Леонид — излишне гордо. А в общем решайте сами…»
Спустившись с гор в положенный срок, он добрался до военкомата и потребовал взять его в армию. Начальник военкомата хорошенько отчитал «добровольца» и приказал заканчивать работу, весьма важную для нужд обороны. Начальник был пожилой, лет пятидесяти, он что-то смыслил в геологии, так и сказал: «От камеральных работ отлыниваете, молодой человек?»
Севка не отлынивал, он вел их даже ускоренно, насколько было возможно. Вечерами ходил в кино. В один из вечеров показали комедию «Антон Иванович сердится». Мытнинская набережная и Менделеевская линия заставили его сердце больно сжаться: там Галка сейчас, там отец… Там бомбы падают, а он в тылу.
Перед фильмом шел журнал, в котором показывали Кавголово. «Семейная» гора, большой трамплин, слаломная гора, кладбищенский лес, футбольное поле… Все горки, каждый сантиметр которых он избороздил, исчертил своими лыжами. Однажды возле кладбищенского леса он сорвался и напоролся брюхом на тоненький пенек. Затянул рану трусами и тщательно скрывал ее вечером, когда предполагался врачебный осмотр, — к соревнованиям допускали не всех. Его допустили. Первого и даже второго места он, конечно, не занял. На другой день вечером вернулся домой и признался по секрету сестре. Ома ойкнула, увидев рану, увела в свою комнату, чтобы мама не увидела, смазала йодом, дала ваты, забинтовала. Температура у него поднялась, но врача он категорически запрещал вызывать. Маме сказали, что завтра у него военный день, лыжные тренировки, а лыжников-спортсменов освободили от занятий. Поверила и ушла на работу, а сестра самовольно вызвала врача. Севка, конечно, скоро выздоровел.
После Кавголова в журнале показали лыжников в белых халатах, переползающих с открепленными лыжами, летящих с горы в атаку, делающих перебежки с винтовками. Сева мучительно завидовал. Может, пехотинцем он был бы заурядным, а вот лыжником — не из последних. Он физически тосковал по лыжам. В финскую войну доказал же, на что он годится. Чертова броня! Ну ничего, камералку закончим, тогда посмотрим. Никто не остановит.
И Сева настоял на своем. Он попал в школу пехотных лейтенантов и окончил ее в ускоренном темпе.
О выпуске Сева рапортовал сестре:
«…Последнее время писал тебе редко, потому что каждый день ждал выпуска. Вчера это произошло, и мне присвоили звание лейтенанта. Буду командовать взводом пехоты. Надеюсь, не подкачаем.
На выпуск мы утром и не надеялись. Начались нудные зарядки, подъемы с сумасшедшей скоростью на тесных нарах, поверка оружия, когда отделенный лезет под хомутик прицельной планки, сует нос в патронник, тыкает пальцем в магазинную коробку, смотрит в затыльник, как в зеркало, и осматривает у винтовки внутренности.
В поле пошли быстро, с полдороги вернулись за станковым пулеметом, и я тащил тяжеленное тело «максимки» на плече. Было уже жарко (солнце здесь шутить не любит), скатка пекла, как нарочно противогаз ерзал по боку. Идти пришлось по бесконечным сопкам, и я совсем проклял солнце, «максима» и шинель.
Вдруг в середине дня прибежал дневальный, совершенно взмокший. Нас построили и повели, чтобы сообщить о выпуске.
И вот я покидаю Наманган. С дороги черкну. Новый адрес сообщу сразу.
А Володю-то отпевать рано, не верю я в его гибель. Вот увидишь, сердце меня не обманывает.