Братья с тобой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дождь присмирел, увидя, что он натворил. Дети испуганно смотрят из окна: их больная худенькая мать волочит за собой дерево, громадное зеленое лохматое дерево. Она то и дело останавливается. Потом раскрыла ворота, втащила дерево, заперла ворота, подтянула добычу к самым дверям и тихо вошла в комнату, оставляя за собой мокрые следы. Переоделась в сухое, обвязала мокрую голову косынкой и снова упала в постель.

— Какое большое дерево! — Зоя восторженно глядит на мать. — Ты у нас просто великанша, деревья приносишь.

Маша улыбается. Она очень рада. Если б не выскочила в самый ливень, дерево взял бы кто-то другой. Кто много спит, тот остается без рыбы, говорит пословица.

Сейчас она согреется под одеялом. Хуже не будет, ведь она и так уже больная.

Екатерина Митрофановна пришла часа через три, — сначала она пережидала дождь, потом приглашала врача, потом стояла за хлебом. Пришла одновременно с врачом. Тот определил: малярия. Дал акрихин. Выписал бюллетень, вымыл руки и ушел, — бабушка проводила его до калитки.

Вернувшись, она сразу же подошла к Маше:

— Какое дерево огромное; замечательное топливо! Ну, теперь будем с обедом. Кто его сюда приволок?

Маша и сама очень довольна. Увидел бы Севка — похвалил. Увидел бы Володька… Нет, нет, ни за что не поверю! Так, без разбору, словно дрова в печку, таких молодых, даровитых… В пасть Молоху. Гибнут прекрасные юноши. Могут погибнуть и ее братья. Трудно поверить. Севу же могли послать в тыл врага, — мама писала, что он намекал ей об особом доверии. Володя мог спастись на обломке баржи, — никто ведь не знает точно, сосчитали только спасенных на канонерке и на буксире. Может, его прибило куда-нибудь к рыбакам. К нашим, конечно. А если к немцам? Берега у Ладоги протяженные, часть их сейчас под немцем. Что же с ним? Только бы выжил, — он сообразил бы, как вести себя, чтобы принести пользу родине, в каком бы положении ни очутился.

Эх, что там наши тыловые «подвиги» перед подвигами наших братанов на фронте!

Глава 11. Черноглазые друзья

— Наша задача — прежде всего растить национальные кадры, — любил говорить заместитель директора института Иван Степаныч. Сам директор был туркмен, преподаватель туркменской литературы. Он тоже так думал, но высказывал эту мысль очень редко, чтобы кому-нибудь не показалось, что он думает только об интересах туркмен.

В институте учились и русские и туркмены. Учили главным образом русские. Как учить русских, было ясно вполне. Но как учить туркмен, если не каждый из них хорошо владеет русским языком? Туркменский педагоги знали немного, только разговорный. А дело не ждет, учить надо уже сегодня, сейчас.

Студенты приезжали из городов и аулов. В сельских школах они получали обычно очень поверхностные представления о русской литературе и истории. И на этом фундаменте надо было строить всё здание. Среди заочников Маше попадались юноши, не имевшие даже беглого представления об истории России. Правда, все они знали, что самое главное произошло в 1917 году, что всё начинается с революции — Великой Октябрьской социалистической революции. Но разве этого достаточно для будущего школьного учителя?

Туркменских девушек в институте было мало. Многие родители еще мешали дочкам продолжать учение после школы. Зачем? Замуж и так пойдут, грамотные, не то что их матери. Советская власть в Туркмении рассуждала иначе. Она помогала женской молодежи на практике пользоваться равноправием.

Советская власть в образе замдиректора института, депутата районного Совета Ивана Степановича вызвала Машу Лозу и поручила ей поехать в областной центр — Мары. Там работали курсы подготовки в вуз для девушек. И уже не первый год случалось так, что к лету многие разбегались, ехать в Ашхабад было почти некому.

— Поезжайте в командировку по набору студентов, Мария Борисовна, — сказал Иван Степанович. — Пойдите там в горком комсомола, посоветуйтесь, потом с туркменками побеседуйте. Поезжайте, вас девушки послушают.

И вот она в Мары. Одноэтажные беленые домики с плоскими крышами, кургузые деревца тутовника с обрезанными ветками, неширокое русло Мургаба, богатый базар.

Маша остановилась в доме железнодорожника Мурада Сарыева, двоюродного брата декана исторического факультета. Самого Мурада уже не было, — он ушел на фронт еще летом 1941 года и вскоре жена получила похоронную. Она не поверила этой бумажке, не поверила в смерть мужа и бережно хранила его одежду, ожидая возвращения.

Вернувшись из горкома комсомола, Маша застала хозяйку возле сундука с вещами. Худенькая, по-девичьи стройная, Садап стояла возле деревянного сундучка с коваными уголками и бережно вынимала из него веник. Косы ее бежали из-под пестрого платка по темно-красному платью, словно два черных ручья.

Садап достала синее шелковое платье, подняла его обеими руками, выпрямила их и положила платье на стол. Достала мужской костюм небольшого размера, наверное — сына, затем такой же мужской халат, еще одно платье, праздничный платок. Достав, перекладывала на стол.

Запаха нафталина не чувствовалось. Вещи пахли чистотой, какою-то неизвестной травой, сухим деревом.

Но вот на дне сундука показался темно-синий мужской костюм. Выходной костюм, без пылинки, отглаженный. Надеванный, конечно, надеванный в торжественные дни, в праздники. Надеванный, — в этом было ее счастье.

Женщина подняла сложенный аккуратно пиджак, распрямила его на руках, — был он в плечах широк. Рукава мягко упали по бокам, борты лежали ровно, — пиджак был застегнут. Женщина поднесла его к лицу, вдохнула знакомый запах и закрыла глаза. Она стояла так долго, с горькой улыбкой в уголках губ.

Маша прижалась к двери, боясь шевельнуться. Тот, чьи живые следы искала Садап, смотрел на жену с фотографии на стене: в форме железнодорожника, спокойный, едва сдерживающий улыбку, с аккуратно подстриженными усами. Глаза узкие, щелочками, привыкли щуриться под туркменским солнцем, веки чуть припухли, брони широкие, негустые. Надежный друг! Какое спокойное, энергичное лицо! С таким человеком не пропадешь. С таким женщина может всегда оставаться уверенной и сильной: он поможет ей показать свои силы, способности, в трудную минуту поддержит. Вступится за нее, если надо.

Садап нельзя было прервать, как нельзя прерывать поцелуя. Она дышала еще сохранившимся запахом человека. К слабому запаху пота примешивался легчайший запах табака, который он курил. Она дышала и забывала о страшной бумажке. Хоть на секунду, на миг он был с нею, добрый, заботливый, участливый.

Садап стояла так долго. В дверях неподвижно замерли Маша и шестнадцатилетняя дочка Садап. Но вот женщина отстранила от лица свой талисман — одежду мужа — и бережно, словно младенца в колыбель, положила ее на дно сундука. Потом стала класть остальные вещи.

Она укладывала их молча и уже по-другому. И стало понятно, что в комнату можно войти, можно двигаться и даже разговаривать, хотя лучше не сразу…

Садап складывала вещи, а сама вполголоса рассказывала Маше о муже. Она как бы поясняла, почему раскрыт сундук и что она доставала. Она неторопливо, как бы между делом, рассказывала, как любил он сына и дочь, какой был веселый, какие должности он занимал. В глазах ее не было ни слезинки.

Маша подумала: женщинам Туркмении высушила глаза пустыня. Плачут они редко, мало. Но когда у них горе, — высыхают не только глаза, высыхают они сами, как растения под знойным туркменским солнцем, сгорают от горя. Вот и Садап такая. Худая-прехудая, ест нехотя. А слез не видать. Женщины Туркмении научились скрывать свои чувства, сдерживать их, прятать от чужих глаз.

В горе своем Садап не забывала о других. Мысленно давно уже подражая мужу, она старалась не отстать от него ни в чем, помогать людям, а тем самым помогать стране. В кандидаты партии она вступила еще при жизни Мурада, а недавно была принята в члены партии. Она работала тоже в депо, товарищи мужа относились к ней хорошо.