В общем, Орлов и Лёлик родственных связей иметь не могли, но при этом, когда я смотрел на Орлова, хоть убейся видел Лёню Петренко. К тому же, Орлов выглядел таким же неухоженным и так же дурно припахивал.
Встретил он нас в подъезде. Сидел на лестничной клетке, притулившись к стенке, с бутылкой портвейна «Агдам» в обнимку.
Беседа вышла короткой и душевной, потому что из нас троих беседовать могли только я и Семёнов. Орлов еле ворочал языком.
Он вообще выглядел немного пришибленным, словно ему на голову упал кирпич. Пока Семенов что-то пытался пояснить, Орлов громко и неудержимо икал, глаза его съезжались в кучу, лицо теряло осмысленное выражение, потом глаза медленно разъезжались, но дурное выражение с лица не сходило.
Он был безбожно пьян, но в той стадии опьянения, которая никому не приносит вреда. Тихий, спокойный, просто сидел в подъезде возле собственной двери и отчего-то не торопился заходить внутрь.
— Орлов, в бок тебе вещдок! Опять нарушаем? — строго начал Семёнов.
— Товарищ участковый, да я вот… с горя, — Орлов мутно взглянул на нас. — Жена ушла.
— Она у тебя каждый день уходит, — ответил Семёнов. — И каждый день возвращается. Кроме субботы и воскресенья. Потому что она, Орлов, в отличие от тебя, работает! На мясокомбинате. Иди домой, проспись. А то до вытрезвителя довезу. Безвозмездно, то есть даром.
Орлов что-то пробормотал, медленно поднялся по стеночке и, пошатываясь, поплелся в свою квартиру.
— Так… Ладно. К этому завтра зайдешь. Поговоришь с ним, сделаешь последнее предупреждение. Спивается мужик. Жалко. — Резюмировал итог нашего посещения Семёнов. — Идем, еще одного проведаем. В соседнем подъезде живет.
Второй визит состоялся к тунеядцу. Это был молодой парень, Павел, лет двадцати. Он лежал на кровати в неприбранной комнате и читал потрепанный томик Стругацких. На столе — пустая банка от тушенки и окурки, на лице — глубокие размышления о судьбе человечества.
В квартиру нас впустила бабуля, которая, так понимаю, тащила этого оглоеда на своей шее.
— Виктор Николаевич, Павлик у нас всегда был очень ранимой натурой. Понимаете? Вы же все знаете. Мать его с утра до ночи в школе пропадает. Учителя, они ведь то с детьми, то тетрадки проверяют. А Наталья вообще две смены взяла. Отца нет… — бубнила старушка, нарезая круги рядом с Семёновым.
Однако старлей, не дав ей разойтись по полной, нежно приобнял бабулю за плечи и тактично выставил из комнаты.
— Разберемся, Анна Петровна, — коротко бросил он, закрывая дверь в спальню.
Едва мы успели пристроится на две табуретки возле дивана, где царственно возлежал Павлик, дверь снова приоткрылась, и в щель просунулась бабуля с двумя чайными чашками в руках
— Виктор Николаевич, может, хотя бы чайку? Только что заварила. С печеньем. Вы уж не обессудьте. Угостить больше нечем. Откуда ж мне было знать, что вас черти именно сегодня приволокут.
— А когда же нам было приволакиваться, Анна Петровна? Я к вашему Павлику и без того каждую неделю, как по расписанию хожу. — Семенов поднялся со стула, подошел к двери и тихонечко подтолкнул бабулю в сторону коридора. — Спасибо, обойдёмся без чаю.
Выпроводив старушку, старлей снова устроился на табурете и начал свою обличительную речь. Я сидел молча, наблюдал за процессом воспитания.
Павлик не спорил, не сопротивлялся педагогическому таланту Семёнова. Он вёл себя гораздо хуже. Просто смотрел на нас пустыми глазами и все. Мне кажется, даже не вникал в смысл того, что говорил старший лейтенант.
— Что я могу сделать, Виктор Николаевич? — Как только Семёнов замолчал, чтоб перевести дух, Павлик отложил в сторону Стругацких и посмотрел на участкового грустным собачьим взглядом, — Работы нет, все приличные места заняты «блатными».
— Павел, как нет? Как нет⁈ Ты посмотри, на «железку» путейцы всегда требуются. На мясокомбинат опять же, рабочие руки нужны. На ликероводочный… — Семенов осекся, хмуро глянул на великовозрастного оглоеда, поморщился, а потом добавил. — Хотя нет. На ликероводочный тебе нельзя. Если ты еще и пить начнешь, это все. Тушите свет. Ты пойми, Паша общество не может содержать тех, кто…
В этот момент дверь снова скрипнула, и в комнату, мелко семеня, просочилась Анна Петровна с блюдцем, на котором красовалось несколько ложек вишневого варенья.
— Павлик, смотри, какое варенье, твое любимое. Может, гости попробуют? Виктор Николаевич, вы же любите вишневое? Я помню! Всегда любили. Еще когда без штанов по двору бегали. Бежите, главное, а энти ваши причиндалы так смешно…
— Анна Петровна! — старлей тяжело задышал носом, — Мы пришли по служебному делу. Мы не на чаепитии. Прошу вас! И хватит уже при каждом не самом удобном случае вспоминать мои причиндалы. Я, в конце концов, вырос. И конкретно сейчас по дворам с голым задом не бегаю.
— Ах, да, да, конечно, служебное… — Бабуля засуетилась и, бросив внуку ободряющий взгляд, ретировалась из комнаты. Правда, перед тем, как исчезнуть в коридоре, успела ехидно сообщить в приоткрытую двери, — Как же не бегаешь, Витенька? Ежли вон, на майские из баньки выскочил, да не в ту сторону побежал. Хорошо, тебя вовремя поймали. Оно и понятно. Праздник отмечали.
— Анна Петровна! — Рявкнул Семенов.
— Все, все… Молчу, Витенька…Ой, простите, Виктор Николаевич…
Семёнов мрачно чертыхнулся, вскочил на ноги, подбежал к двери и стукнул по ней ладонью так, что створка впечаталась в косяк намертво. Хоть бы самим потом выйти. Затем обреченно вздохнул, вернулся на табурет и продолжил:
— Так вот, если в ближайшее время ты не трудоустроишься…