Кабинет оказался крошечной клетушкой, он делился между тремя участковыми, одним из которых все еще считался Семёнов. Остальных в данный момент на месте не было, что совсем не удивительно. Как правило, застать эту братию в отделе достаточно сложно.
Да и потом, если мы полным составом соберемся в комнате, боюсь, она нам будет тесновата. Придётся стоять плечо к плечу, изображая символ крепости духа правоохранительных органов. Так что в отсутствии коллег я видел скорее плюс, чем минус. Еще успеем познакомиться.
— Ну, вот твои хоромы, — Семёнов широким жестом обвёл кабинет, в котором с трудом помещались два стула, два стола, сейф и картотечный шкаф. Количество столов было обусловлено, так понимаю, малой площадью помещения.
Одно единственное окошко выходило на соседний двор, а если говорить более конкретно, то на мусорку, расположенную с торца пятиэтажки. Была в этом, конечно, какая-то знаковая ирония. У меня язык прямо чесался пошутить, мол, мусора́ на мусор и смотрят. Но я придержал ретивых скакунов своего остроумия. Боюсь, в данном времени подобных приколов не оценят.
— Обустраивайся. — Семёнов махнул рукой в сторону одного из столов, — Да… Смотри, ты занимай тот, который справа. Он будет твоим и Лыкова. А тот, что слева — там Капустин сидит. Просто у Капустина прямо сдвиг по фазе на счет порядка. У него даже ручки в ящике лежат по цветам и размерам. Я однажды карандаш не в тот стакан сунул, тут крику было, половина отдела сбежалась. Капустина из-за его педантизма практически никто выносить может. Терпения не хватает. Зануда чертов.
Я опустился на стул с просевшим сиденьем и грустно посмотрел на стол, который был завален кипами бумаг. Вот они, суровые будни участкового.
— Таааак… Ну что тебе рассказать для начала? — Семёнов подошел к окну и замер возле него, уставившись на улицу. — Эх… До чего же погода хороша… Сейчас бы на рыбалку.
Я поддакнул старлею, что рыбалка — дело замечательное, хотя совершенно не понял, каким это чудесным образом у него подобные мысли породила мусорка, пятном раскинувшаяся прямо под нашим окном.
Затем, чтоб не сидеть без дела, принялся перекладывать документы, лежавшие на столе. Решил сгоряча навести подобие порядка. Внезапно под сводками о кражах велосипедов, которые я отодвинул в сторону, обнаружилось нечто крайне волнительное.
Папка. Но не простая. Она была сделана из кожи странного цвета. Цвет этот не поддавался описанию. То ли красно-желтый, то ли оранжево-малиновый. Тона сливались и переходили из одного оттенка к другому.
На обложке — изысканное золотое тиснение, изображающее всевидящее око в треугольнике, но не масонское, а какое-то… инопланетное, что ли. И подпись:«Договор о ненаблюдаемости. Конфиденциально. Для агента Упырь-01».
У меня зашевелились волосы под милицейской фуражкой. Сразу вспомнились слова Лилу о том, что в случае раскрытия моей настоящей личины и настоящей миссии я могу пополнить ряды амёб. Провалить все пароли и явки в первый же день совершенно не хотелось.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Семёнов в этот момент по-прежнему стоял возле окна, рассуждая о видах рыбалки, спиной ко мне. Я, как сумасшедший мангуст, рванулся к папке. Нужно было спрятать Договор подальше от глаз старлея. На кой черт его вообще сюда, на самый вид положили? Имею в виду, Договор, конечно. Не старлея.
Сначала просто прикрыл папку другими документами, но она, вот ведь странное дело, прикрываться не захотела. Взяла и наглым образом сдвинулась в сторону, вынырнув из-под кипы бумаг, которую я навалил на нее сверху.
Сама сдвинулась! Руку даю на отсечение, я к этому не имел никакого отношения. Просто чертов Договор медленно поехал вправо, снова явив свое золотистое око в треугольнике всему миру, мне и старшему лейтенанту Семенову, если тот обернется.
Около минуты я пялился на папку, она своим оком пялилась на меня. По крайней мере, такое возникало ощущение. В какой-то момент мне даже показалось, что сейчас из-под кожаной крышки раздастся зловещее:«БУ-ГА-ГА!». Потому что папка вела себя так, будто она — живая!
— И вот ты понимаешь, супруга моя рыбалку вообще как явление не признает… — Продолжал рассуждать Семёнов, грустно рассматривая улицу за окном.
— Да, да, да… Полностью с тобой согласен…– Тихонько пробормотал я, хотя на самом деле вообще не слушал, о чем там говорит старлей. А потом, от безысходности, попытался прикрыть папку руками.
Однако она оказалась великовата. Это во-первых. А во-вторых, стоило мне прижать ладони к крышке с золотым тиснением, меня словно током ударило.
— Ах ты ж, дрянь такая! — Вырвавшееся на свободу ругательство было естественной реакцией моего организма. Не любит он, когда его током хреначат. Даже потусторонним.
— Ну это ты уж слишком… — Обиделся Семенов, расценив, что мое высказывание относилось к его жалобам на жену. — Она у меня, конечно, мегера та еще. Но за языком-то следи.
Старлей оторвался от окна и, по-моему, вот-вот собирался обернуться ко мне.
Я схватил папку, прижал ее к груди, лихорадочно соображая, куда засунуть чертов Договор. В ящик стола? Ага! А потом придет какой-нибудь Капустин или кто там еще, сунет свой нос, и все — пиши пропало. Здравствуй, мир одноклеточных! Да и сам Договор мне был необходим. Я должен изучить его, чтоб понимать, с чем буду работать.
— Ладно. Черт с ней, с рыбалкой. Вернёмся к нашим делам. — Семенов, наконец, повернулся ко мне лицом.
А тут я — сижу, как дурак, прижимая папку к груди. Еще цвет ее этот, дебильный. Сразу в глаза бросается. Не долго думая, я шлепнул папку обратно на стол и прилег сверху грудью, одной рукой подперев голову. Сделал вид, будто очень внимательно слушаю Семенова.
— Что ты там возишься, как жук навозный? — Поинтересовался старлей, с подозрением рассматривая меня задумчивым взглядом.
Я замер. Мысленно уже начал прощаться с миссией, карьерой и, возможно, с жизнью в привычном временном потоке.
— Да так… Тебя слушаю, — выдавил я, не меняя позы. — Рыбалка, говоришь… Ага…
— Да все уже. Это я так, в преддверии выходных. Ты чего на стол улёгся? Там вообще-то бумаги лежат, которые Лыков рассортировать должен по возвращении. Встань-ка.
— Не могу. — Заявил я, чем окончательно обескуражил Семенова.