Я не был терпелив.
И боль меня не беспокоила.
В последнее время мне было так холодно, что она почти была желанной — эта ноющая боль в самых костях.
Прижав ладонь к пульсирующей боли в боку, я в сотый раз оценил ледяную горную гряду. Позади голых ветвей сосны, густо покрытых инеем, и следов зайцев и карибу, тот вздымающийся ряд зазубренных горных хребтов поднимался все выше и выше, поглощая линию горизонта.
— Планируешь снова обратиться в дракона и полететь? — крикнул сзади меня ворчливый старческий голос. — У тебя почти вышло.
Черт побери.
— Нет, — прорычал я.
И этот план едва не сработал. Все, чего я добился, — так это поднялся достаточно высоко, чтобы разглядеть крошечный каменный домик на вершине, заметить пожилого волшебника, ухаживающего за пышным огородом с корнеплодами, а затем, едва я ринулся к нему, пробиваясь сквозь его защиты, против воли превратиться в воздухе и рухнуть на землю.
В итоге я отделался раздробленным коленом, сотрясением и двумя вывихнутыми плечами. Однако все эти увечья меркли по сравнению с днями томительного ожидания, пока не отрастут новые зубы на месте выбитых — ничто не способно унизить мужчину так, как процесс прорезывания зубов, пережитый в зрелом возрасте.
Мое тело, разбивающееся об утрамбованный снег, было не так уж и плохо. В некотором смысле, я приветствовал боль. Она позволяла мне чувствовать то, что чувствовала Арвен — то же самое ужасающее бессилие. Паря в воздухе, когда инстинкты кричат мне лететь, несмотря на то, что мозг ревет, что я не могу…
— Ты не умрешь. — Вот что я сказал ей.
От этих воспоминаний мое лицо скривилось.
Поэтому я попытался снова на следующий день. И еще на следующий.
Второе мое падение из облика дракона обернулось переломом хребта в двух местах и параличом ног. Я пролежал там полдня, внутри барьеров Белого Ворона, не в силах исцелиться или пошевелиться, пока этот недоумок не наткнулся на мое распластанное тело и, следуя моим очень четким указаниям, не поволок меня обратно к городу, пока покалывание в икрах не возвестило, что я начал выздоравливать.
Я разглядывал его сейчас, пока он стоял в нетерпеливом ожидании с коромыслом2 на плечах. Этого морщинистого, добренького деятеля звали Лен, и его длинное лицо с тонкими губами было приспособлено для улыбки, которую он демонстрировал куда чаще требуемого. Будучи мойщиком посуды в единственной на весь город таверне, Лен каждое утро карабкался на холм за свежей водой из колодца и как-то обмолвился, что давно привык лицезреть тут несчастных лузеров вроде меня, тщетно пытающихся добраться до Белого Ворона.
— Не кори себя, — сказал Лен, прищурившись. — То, что тебе удалось выследить старого придурка, уже большая удача.
Нажимая на ноющее, будто расколотое ребро, я бросил на него взгляд.
— Иди уже своей дорогой, Лен.
Пожилой мужчина поднял руки в шутливой капитуляции.
— Ладно, ладно. Спускайся в таверну, если захочешь подкрепиться.
— Обязательно.
Но я не собирался этого делать.
— Блять. — вырвалось у меня с хрипом, пока я срывался вниз по ледяному склону, судорожно цепляясь за камни, вмороженные мной в лед для хоть какой-то опоры. Мою грудь с силой ударило о один из выступов, вышибая из легких воздух, и я с размаху грохнулся на снег. Сквозь пелену в глазах я заметил, как несколько зайцев разбежались по снежному подлеску.
— Ты убьешь себя, прежде чем сделаешь то, зачем пришел.
— Почему ты вечно тут околачиваешься? — прохрипел я Лену с полным ртом снега.
— Потому что чертов колодец здесь!
Я приподнял голову. Лен указал на источник, коромысло было уравновешено у него за спиной, а с обоих плеч расплескивали воду два ведра.
— Помоги мне донести их вниз с горы, и я угощу тебя пинтой3.
— Нет времени, — сказал я, хрипло, заросшая щека немела от холода.