Москва и Восточная Европа. Югославская модель социализма и страны советского блока. 1950-е — 1960-е годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В сфере особого внимания руководства страны находился и аграрный сектор экономики, поскольку мелкое крестьянское хозяйство не могло в полной мере обеспечить сельскохозяйственной продукцией растущее в ходе индустриализации городское население. В 1948 г. число занятых в общественном секторе увеличилось на 350 тыс. чел., а в 1949 г. — еще на 473 тыс. Росла численность армии. Как считает Д. Биланджич, все проблемы сельского хозяйства обострились после появления в 1948 г. бухарестской резолюции Информбюро. Значительная часть руководства КПЮ считала, что единственно верным решением проблемы была бы «коллективизация по русскому образцу».

Кроме того, сторонники такой позиции полагали, что это было бы лучшим ответом на поток лжи и клеветы со стороны ЦК ВКП(б)[141]. В январе 1949 г. на пленуме ЦК КПЮ было решено начать коллективизацию путем организации коллективных трудовых задруг — югославского варианта советских колхозов. Итоги их трехлетнего функционирования были провальными, показав непригодность советской модели для Югославии[142]. Задруги просуществовали до начала 1960-х годов, и их количество постепенно сокращалось после появления в марте 1953 г. правительственного распоряжения, согласно которому предусматривалась свобода вступления в задруги и выхода из них[143]. Вместе с тем, если верить Кидричу, на рубеже 1949–1950 гг. предпринимались попытки некоторой коррекции политики партии в вопросе о коллективизации, возможно под влиянием усиления конфликта с Москвой. Речь шла о принципе добровольности в организации сельскохозяйственных задруг, о повышении их эффективности, поскольку жесткое регулирование работы сказывалось на падении производства. На пленуме ЦК в декабре 1949 г. обсуждались задачи укрепления задруг, механизации села, контроля за своевременной обработкой земли и посевами. Важной проблемой было преодоление «флуктуации», своего рода отходничества, когда крестьяне по окончании сельскохозяйственного сезона устраивались на работу на фабрики и заводы в городе, а затем опять возвращались в село[144]. Кидрич на одном из совещаний в конце февраля 1950 г. говорил, что мелкий крестьянин стоит перед выбором: или вступать в задругу, или становиться промышленным рабочим. Необходимо было помочь ему определиться, предложить перспективу. Кидрич предлагал в этой связи обсудить вопрос об уменьшении объема выкупа у крестьянина на 10% (при одновременном повышении на те же 10% цен на промышленную продукцию), что позволило бы крестьянину свободно торговать излишками производства[145]. Можно предположить, что продажа крестьянином излишков своего производства могла компенсировать повышение цен на промышленные товары.

Принятие Закона о рабочих советах потребовало серьезной реорганизации государственного аппарата, сокращения его функций, создания новых органов хозяйственного управления. Первые попытки в направлении децентрализации были предприняты уже в 1950 г., когда вместо ряда министерств были сформированы особые Советы и Генеральные дирекции как новые органы государственного управления экономикой, осуществлявшие координацию работы между отдельными хозяйственными отраслями, но лишенные оперативных функций прежних министерств. Однако уже в течение 1952 г. они, не сумев доказать способность эффективно управлять экономикой, были ликвидированы. В том же году принимается ряд законов и нормативных актов, на основе которых происходит постепенный переход к новой экономической системе, позволявшей расширить самостоятельность предприятий и права органов рабочего самоуправления. Были приняты акты, регулировавшие создание и прекращение работы хозяйственных объектов, распределение совокупного дохода, управление основными средствами производства, заработные платы рабочих и служащих. Происходило расширение самоуправления и в сферах просвещения, культуры, здравоохранения, социальной защиты. Вместе с тем на данном этапе развития самоуправления требовалась постоянная коррекция и активное вмешательство государства[146]. Вероятно, многие новации того периода были связаны с подготовкой к очередному съезду югославской компартии, на котором широкой общественности следовало предъявить результаты созидательной и успешной работы коммунистов в социальной и экономической сферах. Но, как отмечалось в югославской литературе о самоуправлении, в 1950–1951 гг. в общественно-экономической ситуации в стране существенных изменений не произошло[147].

Несмотря на то, что концептуальные основы перехода к самоуправлению к этому времени были сформулированы, реализация их на практике сталкивалась со многими трудностями. Во-первых, в управленческой среде сохранялось устойчивое представление об экономике социализма с главенствующим принципом детального экономического планирования и соответствующей системой организации общества. Это рождало сильную тенденцию к сохранению «административно-бюрократической системы управления экономикой». Противоположной тенденцией было стремление к радикальным и немедленным переменам в существующих отношениях, восстановлению свободного рынка с товарно-денежными характеристиками, а затем к переходу к демократизации высокими темпами, что привело бы, как считало руководство, к возрождению только недавно ликвидированного классового противника. Подтверждением реальности подобной опасности служили, в частности, отдельные призывы в части общества к реставрации капиталистических общественных отношений[148]. Реализацию самоуправленческой концепции затрудняло и наличие объективных факторов: экономическая блокада, серьезные проблемы в сельском хозяйстве, засуха, возведение крупных индустриальных объектов, что способствовало укреплению централистской системы экономики. Оценивая позднее, в 1970-е годы, в период интенсивных самоуправленческих реформ, сложившуюся ситуацию в обществе, Д. Биланджич указывал, что для реализации концепции самоуправления необходимы были изменения в политической системе страны. Рассуждая на эту тему, он предлагал обсудить вариант сценария трансформации югославского режима, предполагавший уход компартии от власти и формирование свободного гражданского общества. Он отмечал, в тоже время, что лишение компартии как авангарда рабочего класса властных функций в той исторической обстановке, по его мнению, руководство не могло допустить, поскольку это, как считали «верхи», ослабило бы оперативную способность руководить процессами в обществе и «привело бы к оживлению контрреволюции». Биланджич считал, что объективным критерием готовности общества к принятию самоуправленческих идей должно было стать формирование гражданского общества без догматических шаблонов, в котором человек мог бы свободно мыслить и выражать свои взгляды. Это касалось всех сфер жизни общества — от экономики и политики до образования, науки и культуры. Вместо закрытости и автаркии, в которой пребывало югославское общество, необходимо было сделать его более открытым миру, способствовать интеграции в мировое пространство, поскольку бюрократическая изоляция общества привела бы только к стагнации и вероятным кризисам. В то же время югославская партийная элита считала чересчур быстрое вхождение в «мир» нежелательным, поскольку эти процессы могли бы, по словам Биланджича, создать угрозу начатой индустриализации и тем самым и идее самоуправления, которая в значительной степени зависела от уровня экономического развития страны. В целом, как отмечал автор, ситуацию характеризовала общая отсталость производительных сил, высокая степень конфликтности в обществе, отсутствие какой-либо демократической традиции. Все эти факторы действовали на фоне популяризации грандиозных революционных идей, призывов осуществить «великие идеалы демократического самоуправленческого социализма»[149].

Введение в стране самоуправления югославское руководство рассматривало как реализацию марксистских идей, направленных на демократизацию общества, противопоставляя свою концепцию, как было сформулировано, сталинскому государственно-бюрократическому капитализму. Подробное освещение эта проблема получила в выступлении Тито на VI съезде КПЮ (СКЮ) в ноябре 1952 г. Подняв проблему бюрократизма, которая многократно обсуждалась перед этим в кругу ближайших товарищей по партии и в государственных структурах, он с удовлетворением заявил, что всего за два года руководство страны осознало его опасность и приняло меры к отказу от советской практики, рождающей подобное явление. В целом доклад Тито, как и выступления других представителей партийного руководства, подчеркнуто противопоставляли новую югославскую теорию «аутентичного» марксизма советской бюрократической модели. За явной антисталинской фразеологией и планами реформ стояла четко сформулированная задача: как можно доходчивее донести до югославского общества, а также сочувствующих югославским реформам западных политиков, частично спонсировавших Югославию, а в начале 1950-х ставших их косвенными союзниками, цели и содержание новой политики руководства КПЮ — начало отхода от догматического советского социализма. Тито назвал сталинский режим в своем выступлении контрреволюционным, а Джилас под овации присутствовавших сравнил ситуацию в Югославии с революцией в России 1917 г. На съезде было подчеркнуто, что КПЮ/ СКЮ отказывается от сталинской концепции, согласно которой общественные организации и органы управления государства должны выполнять партийные решения по принципу «трансмиссии» («приводных ремней»). Отвергая эту концепцию, компартия Югославии отвергала и практику навязывания государственным органам своих решений административными методами. Вместо этого она должна была аргументировать свои позиции, убеждая и отстаивая их правоту[150]. Эта громкая декларация во многом ей и осталась, СКЮ, так или иначе, не смогла отказаться от прямого, а чаще «ручного» управления государством.

Дальнейшее развитие югославского самоуправления фактически до распада Югославии как федерального государства представляло собой непрерывный законотворческий процесс. В 1950-е – 1970-е годы было принято большое число различных нормативных актов, регулирующих отношения рабочих коллективов, предприятий и государства. Принятый в январе 1953 г. Конституционный закон подтвердил, что основу общественного и политического строя Югославии составляет общественная собственность на средства производства, а также самоуправление трудового народа на производстве, в общине, городе и на местном уровне[151]. В 1954 г. центральные власти приняли важное постановление, направленное на снятие ограничений с предприятий в области экономических отношений различных хозяйственных субъектов, что явилось продолжением самоуправленческих реформ, призванных дать дополнительный импульс югославской экономике. Биланджич писал, что принятые меры касались двух аспектов: было разрешено свободно продавать средства производства (оборудование, машины и др.), а также были созданы государственные инвестиционные фонды (ГИФ). До этих нововведений государство единолично располагало средствами производства, которые были исключены из товарно-денежного обращения. Предприятия не имели права распоряжаться основными средствами. Преобладало мнение, что средства производства не могут находиться в свободном распоряжении трудовых коллективов, поскольку «они являются собственностью всей социальной общности». Кидрич, стремившийся поддерживать баланс между декларируемой им новой теорией и всё еще социалистическими принципами в экономике, с одной стороны, и императивами свободного рынка, с другой, постоянно подчеркивал данный аспект предстоящих экономических реформ в Югославии, говоря о том, что госсобственность является общенародной. Однако, как отмечал Биланджич, для руководства становилось все более очевидным, что режим государственного управления основными фондами противоречит принципам рабочего самоуправления, что это противоречие экономически нерационально. Невозможно было создавать более свободный рынок и при этом исключать базовые средства из свободного обращения, то есть покупки и продажи. Практика постоянно подтверждала, что страх перед свободным рынком не был оправдан. Напротив, становилось все более понятным, что он является важным условием более рациональной экономики и самоуправления[152]. Предоставленная предприятиям возможность свободной продажи и покупки средств производства в соответствии со своими потребностями делала экономическую жизнь более динамичной, более гибкой, рациональной. Другим важным вопросом была система расширенного воспроизводства, и здесь возникал вопрос о роли банков, и в частности, крупных банков. Сторонники более свободных рыночных отношений отстаивали точку зрения, согласно которой разрешалось свободное передвижение социального «капитала» на основе превращения банков из учреждений по выдаче кредитов коммерческим организациям, аккумулирующим свободные средства и размещающие их в соответствии с потребностями экономики, в институты, существующие за счет правильного отношения к бизнесу. Автор отмечал, что эти взгляды были аналогичны концепции, заложенной в реформу банковской системы, реализованную в начале 1965 г. Однако в 1954 г. такие подходы были отвергнуты под тем предлогом, что их реализация стала бы шагом назад. «Разве это не означало бы начала действия законов капитализма», — задавался риторическим для себя вопросом Милентие Попович, министр внешней торговли и финансов в 1953 г. Проблема была решена компромиссным путем. Средства, собранные за счет процентов по основным средствам и из других источников, поступали в так называемый Общеюгославский инвестиционный фонд (ОИФ) и использовались для кредитования инвестиций в социальную сферу. Подобные инвестиционные фонды были созданы в республиках и на местном уровне.

Средства инвестиционных фондов предоставлялись в виде кредитов тем инвесторам, которые предложили лучшие условия. Как отмечал Биланджич, путем формирования федеральных, республиканских и местных инвестиционных фондов, просуществовавших в полном объеме 11 лет, была удачно найдена форма, при которой государство сосредоточило в своих руках примерно три четверти всех фондов для инвестиций. Таким образом, государство располагало сравнительно мощным социальным «капиталом», сохранив свою доминирующую роль финансовой сфере. Биланджич в связи с этим заключает, что таким образом радикальные идеи Кидрича не были восприняты на VI съезде партии[153].

Система, созданная в 1954 г., сохранялась до экономической реформы 1965 г. По спорному мнению Биланджича, введенная в 1954 г. экономическая система препятствовала усилению самостоятельности предприятий, расширению рыночного механизма и развитию рабочего самоуправления. Хронологически это совпало с наступлением на либерализм («случай Джиласа»), остановкой процесса сближения с Западом, первыми признаками нормализации отношений с СССР.

Биланджич считал, что одна из причин замедления процесса деэтатизации и возникновения «деформаций» в югославской экономике была связана с опасением партийного руководства, что все более свободная экономическая деятельность, несмотря на положительные моменты (усиление инициативы трудовых коллективов, увеличение производства, расширение ассортимента и улучшение качества продукции), приведет к «оживлению частнокапиталистических сил». Кроме того, в условиях более свободных товарно-денежных отношений и большей самостоятельности социалистических предприятий «появились бы различные формы предпринимательства и отношений в обществе, которые стали бы отчасти напоминать капиталистические»[154].

На Брионском пленуме ЦК СКЮ в июне 1953 г. Тито заявил, что демократизация и децентрализация привели «в последнее время» к разным явлениям «тревожного характера», которые отдельные авторы оценили как начало процесса замедления и сдерживания либерализации[155]. Спустя полгода Тито выдвинул обвинения против Джиласа. На внеочередном Пленуме ЦК СКЮ в январе 1954 г. позиция Джиласа, изложенная в последних статьях и выступлениях, была охарактеризована как «анархизм», «буржуазный либерализм» и «ревизионизм». Известно, что Джилас, обратившись к анализу практики США и Великобритании, предлагал партийному руководству рассмотреть вопрос о создании в стране двухпартийной политической системы. Возможно, как указал в своей работе Н. Миятов, это было следствием его интенсивного общения в начале 1950-х гг. с британскими лейбористами[156]. Подобная трансформация коммунистического режима не могла отвечать интересам правящей элиты, угрожая её безраздельному господству в стране. В решениях Пленума говорилось о том, что взгляды Джиласа «внесли путаницу в сознание общества и нанесли серьезный ущерб как Союзу коммунистов, так и интересам страны». Кроме этого, он обвинялся в том, что «создал политическую основу для подрыва идейного и организационного единства Союза коммунистов и его ликвидацию», что противоречило политической линии, принятой VI съездом СКЮ[157].

Самоуправление в последующий период продолжало оставаться в центре идеологической повестки КПЮ, как и попытки поддержания его практической составляющей. Партийно-пропагандистские мероприятия, направленные на развитие самоуправленческих институтов, в первую очередь функционирование рабочих советов, продолжались в последующие годы. 27 июня 1957 г. спустя семь лет после принятия Закона о фабриках, состоялся съезд рабочих советов, на котором выступил глава югославских профсоюзов Д. Салаи. Он заявил, что «в нашей стране рабочее самоуправление связано с общественной собственностью на средства производства». Повторяя содержание основных документов, на основе которых в начале 1950 г. создавалась концепция самоуправления, Салаи подчеркнул, что «рабочие советы не являются ни представителями собственника, ни коллективным собственником, но самостоятельно управляют предприятиями от имени общества, которое передает им часть собственности в управление». Съезд принял многостраничную резолюцию, в которой, в частности, говорилось о необходимости усилить роль PC в выработке основных принципов и руководящих указаний для организаций, а УК сделать высшими исполнительными органами рабочих советов[158]. Таким образом было сделано важное уточнение о характере и форме соподчинения PC и УК, представление о которых прежде, как мы видели, было расплывчатым.

В мае 1971 г. в Сараево прошел Второй съезд самоуправления Югославии (таким было его официальное название), спустя 15 лет после первого. На нем выступили Тито и Кардель[159].

Постоянное подтверждение значимости самоуправленческих основ новой югославской государственности и их творческой эволюции, преследующее отчасти и пропагандистские цели, было продолжено и на VII съезде партии весной 1958 г. В Программе СКЮ была развернуто представлена сложившаяся к этому времени концепция политического, социального и экономического развития югославского общества. Седьмой параграф программы был посвящен характеристике политической системы «власти трудящихся», где говорилось, что «общественно-политическую основу социалистической демократии в Югославии представляет рабочее самоуправление, воплощенное в рабочих советах и других самоуправленческих органах производителей…». В разделе о рабочих советах традиционным партийным языком было сказано, что «коммунисты особое внимание уделяют развитию рабочих советов, являющимися демократическими экономико-политическими органами самоуправления, через которые непосредственные производители — в рамках единого общехозяйственного плана и в соответствии с общими интересами содружества, самостоятельно управляют предприятиями сознательно участвуют в развитии производительных сил»[160]. В этом разделе цитировался фрагмент доклада Салаи о рабочих советах на первом съезде PC 27 июня 1957 г. Тема рабочих советов, несмотря на центральное место, отводимое руководством этим органам в югославской политической системе, рассматривалась в администрации ЦК СКЮ еще и как один из элементов общего пропагандистского нарратива.

В конце 1950-х – начале 1960-х годов в Югославии наблюдался значительный экономический рост, его ежегодные темпы выражались двузначным числом, страна находилась в первой пятерке стран с такими показателями. Часть увеличившегося бюджета тратилась на улучшение жизненного стандарта населения. Немалую роль в увеличении его доходов играли и рабочие советы, регулярно ставившие на своих сессиях вопросы о повышении заработной платы и пересмотре тарифов. Однако власти были обеспокоены непропорциональным ростом статей бюджета, расходуемых на потребление. В то же время, несмотря на прокламируемые положительные тенденции развития, не все трудящиеся имели равные потребительские возможности. Аналитики фиксировали значительные различия в доходах разных групп населения. В 1964 г. в ЦК СКЮ признавали, что реальное положение рабочего класса, его условия жизни детально не изучались, в то время как общественная система базировалась на концепции, что «рабочий класс является основной и руководящей силой социализма, главным носителем общественного самоуправления и социалистической демократии и главным носителем власти». В ходе детального анализа ситуации было установлено, что затраты югославов на жилище и питание составляют 75%, а у рабочих с меньшими доходами эти расходы составляют 90%. Референт ЦК СКЮ В. Бегович, изучая положение квалифицированных рабочих в Белграде, установил, что 20% рабочих заявили, что живут хуже, чем до войны и революции. В сообщении, отправленном в Исполком ЦК СКЮ, он, описывая быт рабочих, отмечал, что они живут бедно, в плохих жилищных условиях, питаются, главным образом, хлебом и суррогатным пакетированным супом «Пбдравка» с небольшим количеством картофеля и бобов. Редкостью было появление на семейном столе мяса раз в неделю, а в некоторых семьях мясо вообще покупали только в день зарплаты. Овощи рабочие позволяли себе лишь весной, когда они дешевеют. Почти все семьи обременены долгами. Особое внимание Бегович обратил на жилищные условия, назвав их «нечеловеческими». Многие жили в старых деревянных домах, подвалах и на чердаках. Перспективы решения жилищной проблемы были неясными[161]. На заседании исполкома ЦК СКЮ в феврале 1964 г. Тито обратил внимание на неблагоприятную экономическую ситуацию, рост цен, низкий уровень жизни, особенно среди экономически слабых слоев населения. «Как можно сейчас жить на 15 тыс. динар, что может человек себе позволить, имея на руках такую сумму, в условиях дорогого жилья и высоких цен… Терпеть такое положение дальше невозможно, необходимо срочно принять меры и исправить ситуацию», — заявил Тито. Он также констатировал очевидный разрыв между теорией и практикой рабочего самоуправления, то есть между Законом (от 27.06.1950 г. — А. А.), который он назвал «самым идеальным в мире», и жизнью. Тито также попытался, в партийно-бюрократическом лицемерном стиле, противопоставить роль рабочего и служащего в обществе, указывая на то, что рабочий несет ответственность за всё, а служащий нет, подчеркивая «неустойчивость» этих отношений, называя их «несоциалистическими». Затем он фактически признал, что спустя почти 15 лет после введения самоуправления рабочие не имеют возможности высказать свое мнение в органах управления, где «доминируют разные чиновники, функционеры, директора и т. д.». Рабочие же «главным образом молчат»[162].

Экономическая реформа 1965 г. внесла значительные изменения в хозяйственную жизнь страны, способствовала усилению рыночных тенденций, повышению эффективности производства. Эти реформы сделали экономику более открытой, произошла либерализация цен, был введен твердый курс динара, расширились полномочия и возможности самоуправляемых фирм за счет снижения налогов на них с 60% до менее 40%. В то же время в вопросе технологического обеспечения Югославия становилась все более зависимой от иностранного капитала и западных технологий, что было связано с увеличением прямых иностранных инвестиций и появлением фирм, предусматривающих использование собственных технологий в заключаемых с 1965 г. контрактах. С этого времени была разрешена трудовая эмиграция югославских рабочих в Западную Европу, что частично способствовало снижению внутреннего напряжения, но вскоре в стране прошли и первые забастовки. Вместе с тем, одним из негативных для самоуправления результатов реформы стало укрепление власти директорского корпуса на предприятиях, усиление влияния технократов и бюрократического аппарата, сведение к минимуму управленческих функций рабочих советов. Как отмечает российская исследовательница Е.Ю. Гуськова, возникла «реальная опасность превращения самоуправления в фикцию, в нереализованную возможность»[163].

Самоуправленческая теория и практика стала привлекать внимание других стран «народной демократии», в частности Польши и Венгрии, однако в силу специфики их развития, а также под влиянием негативных характеристик этого югославского эксперимента в Москве последний не получил распространения.

Формирование югославской модели было процессом, охватывавшим все сферы жизни общества, включавшим не только экономику, но и социальные и общественные институты, сферу культуры, внешней политики, в которой шел поиск новых ориентиров. Все предпринимавшиеся в тот период югославским руководством шаги несли на себе отпечаток конфликта с Москвой: в Белграде стремились артикулировать свое негативное отношение к сталинской теории и практике социализма, называя ее искажением марксистско-ленинской теории. Вводимые новации должны были также подчеркнуть роль СКЮ и её руководства в развенчании советского опыта и обозначить возвращение Югославии к истокам социалистической теории, сформулированной Марксом и реализованной на практике, как считали в Белграде, Лениным. Политика Тито и его соратников по ревизии сталинизма носила исключительный характер: ни одна из компартий советского блока не могла себе позволить даже малейшей критики советского режима, не говоря об отказе от проведения согласованного с Москвой политического курса.

Позиция СКЮ, осужденная большинством компартий, нашла поддержку в социалистических партиях и троцкистских группировках в Европе. Они рассматривали вызов Белграда Москве как начало необратимого процесса распада целостной иерархической структуры советского блока и появление нового независимого центра либерального социализма вместо тоталитарной «столицы». Сближение с западной социал-демократией было важным элементом стратегии Белграда в тот период. Избранный югославским руководством антисталинский курс, возникший как ответ на конфликт с Кремлем, воспринимался в странах «народной демократии» как неслыханный вызов первой стране социализма и её лидеру[164].

Воодушевление, вызванное появлением «титоистов-раскольников» в советском блоке спустя всего три года после его возникновения, охватило многих на Западе — от сторонников Тито в правящих кругах до ряда известных деятелей и широкой общественности. В США и Великобритании раскол в коммунистическом лагере рассматривался в контексте холодной войны как элемент, ослабляющий главного противника, дающий возможность использовать Югославию в собственных стратегических планах, а также в идеологической борьбе с коммунизмом. В то же время часть западных политиков и политэмигрантов из Восточной Европы предупреждали, что режим Тито ничем не отличается от советского, а также остается его союзником и проводником интересов Москвы на международной арене. Некоторые авторы из числа сербской эмиграции называли Тито «троянским конем» Кремля[165]. Особенно оживились подобные настроения после смерти Сталина и с началом нормализации советско-югославских отношений.

Культурная сфера в первые послевоенные годы находилась под значительным советским влиянием, воспроизводила принятую в СССР модель культурного строительства: ликвидацию безграмотности, трансляцию идеологически выверенной культурной продукции, активное идеологическое перевоспитание масс, борьбу с буржуазной культурой. Известный югославский (черногорский) поэт, сторонник и проводник соцреализма Радован Зогович в 1946 г., говоря о задачах, стоящих перед югославской литературой, подчеркивал необходимость идейно вооружать людей, показывать им положительные примеры на фоне отрицательных[166]. На V съезде КПЮ в июле 1948 г. руководивший агитпропом Джилас в докладе об агитационно-пропагандистской работе подверг критике «антигуманное» буржуазное творчество, указывал на его далекий от реализма характер[167]. Однако уже в 1951 г., согласно статистике, 53% зрителей белградских кинотеатров предпочитали американские фильмы и только чуть больше 2% советские. Во второй половине 1948 г. прекратилась трансляция советской музыки по радио, но заменила ее не американская, как можно было ожидать по довоенной традиции, а французская и итальянская, а также произведения югославских композиторов[168].

На 4-й сессии ЦК компартии Словении в марте 1950 г. Б. Кидрич, указав на господство «мелкобуржуазной стихии», констатировал: «Мы не можем быть удовлетворены состоянием культуры в республике». В то же время он отметил, что «агитпроп» — составляющий элемент в сегодняшней культурной ситуации не может удовлетворить руководство, поскольку от партии мы можем, как он считал, «требовать больше, чем от людей, которые к нам пришли»[169]. Кидрич призывал трезво оценивать состояние культуры в стране, где происходят, по сути, революционные события. Он заметил, что необходимо понимать ситуацию, в которой невозможно создание шедевров «в течение ночи». Кидрич говорил о недопустимости диктата в литературном творчестве: нельзя призывать к созданию произведения на заданную тему, нельзя плохого писателя «объявлять» хорошим. Однако как коммунист он не мог отказаться и от соответствующих рекомендаций, призвав к развитию критической марксисткой эссеистики, которая бы «поднимала проблемы культуры в стране», исследовала бы её на марксистской основе. Предлагая отказаться от партийного диктата, Кидрич в то же время сетовал на то, что в современной культуре и литературе не представлен словенский рабочий класс, решивший в ходе народно-освободительной борьбы «словенский национальный вопрос» и составляющий 56% населения республики. В словенской литературе представлен «страдающий» интеллигент и есть крестьянин, но нет рабочего. Так же, по его мнению, обстояло дело в живописи, в скульптуре и в других сферах творчества[170]. Завершая свои рассуждения на тему преодоления «застоя» в литературе и искусстве, Кидрич вновь подчеркнул необходимость опираться на марксистскую эссеистику, которая «проложит путь появлению таких людей, которые заполнят пустоту в нашем искусстве». Он был уверен, что уместная и справедливая критика, как и «критическая марксистская эссеистика», смогут «проторить путь нашему новому искусству». При этом Кидрич считал, что если подготовить новое искусство идеологически, то сама собой отпадет необходимость, как он выразился, в «сектантской глупости», которая может привести только к догматизму, к приказу писателю, что и как он должен писать, или, как говорил его оппонент хорватский писатель Братко Крефт, чтобы «кто-то должен был написать рассказ об улитке». Кидрич справедливо полагал, что искусство по своей природе не терпит никакой диктатуры, так как она тормозит ее развитие[171]. Как мы видим, югославское руководство в начале 1950-х годов еще не было готово в достаточной степени к принятию новых требований к культурной политике, колеблясь между очевидным условием свободы творчества и необходимостью сохранения её марксистского идеологического содержания.

Репрессии против деятелей культуры, отказавшихся принять коммунистический режим новой Югославии и выступавших с его критикой, приобретали систематический характер. В 1948 г. на 15 лет был отправлен в тюрьму, приобретший позднее известность сербский писатель Борислав Пекич[172]. После разрыва с Москвой предпринимались осторожные попытки отказа от советской практики, признававшей лишь одобренные партийной верхушкой, а зачастую лично Сталиным образцы. Как писал Б. Петранович, политическая сфера имела абсолютное господство до 1949 г. над эстетикой, но по мере изучения анатомии советского общества и собственной бюрократии оно постепенно начало исчезать. Политические рамки событий не могли не дать обнадеживающих стимулов художникам, стремящихся к более смелому анализу, но, с другой стороны, политические события ограничивали свободу творчества теми границами, которые определялись партией. Пропаганда свободы творчества исключала преобладание и легитимность плюрализма мнений. Под свободой мысли понималась лишь та, которая не вступала в противоречие со взглядами и оценками партии[173].

Борьба против сталинизма не могла ограничиваться только пропагандистскими декларациями: следовало принять развернутую программу культурной перестройки, в которой заимствованный ранее советский политико-идеологический и культурный нарратив был бы полностью отринут. Инициатива руководства партии по либерализации культурного и интеллектуального творчества объяснялась пониманием того, что это было естественным требованием для успешной реализации проекта под названием «самоуправление». Первым и осторожным шагом партии стало «разрешение», прозвучавшее в выступлении Джил аса на 4-ом пленуме ЦК КПЮ 3–4 июня 1951 г. и адресованное членам партии и общественности, в котором они освобождались от обязательного изучения речей и статей партийных лидеров и установки следовать им в качестве директив. Обязательными оставались только резолюции, декларации и документы партийных форумов. Призыв к свободной дискуссии о социальных проблемах, прозвучавший на пленуме, мог быть использован интеллектуалами, как считал Биланджич, в силу специфики их профессии и социальной активности[174].

В 1952 г. М. Крлежа, выступая на съезде литераторов с позиции писателя, более 20 лет боровшегося против «инструментализации литературы со стороны коммунистов, особенно в СССР», оказал серьезную поддержку Тито в его конфликте со сталинизмом. Писатель выразил надежду, что эта его борьба приведет к синтезу «революции и искусства». В то же время он, выступая за полную свободу творчества, как в содержательном, так и в эстетическом смысле, был противником правых тенденций, включая и декадентские явления на Западе. Крлежа в известном смысле повторял логику партии, следующей стратегии «третьего выбора — ни Восток, ни Запад»[175].

В основе программы культурной трансформации лежало стремление ограничить или даже полностью отойти от трансляции текущего советского культурного контента в литературе, кинематографе, музыке, за исключением классических образцов, от заимствования советских методов, клише и шаблонов, подчеркивалась необходимость возвращения к национальным традициям и восстановления существовавших ранее контактов с Западом в различных областях культуры. Главным было принципиальное решение партийного руководства предоставить художественной интеллигенции возможность реализовать свои мечты о свободном творчестве. Однако при этом постоянно подчеркивалось, что это прерогатива той части интеллигенции, которая смогла усвоить идеи социализма[176]. Идя на этот шаг, руководящая «верхушка» соглашалась лишь на дозированное, цензурированное «проникновение» западной культуры в югославскую, что подчеркивалось в принятых в тот период многочисленных партийных документах. Последующий период — вторая половина 1950-х – начало 1960-х годов — характеризовался постоянной полемикой интеллигенции и партийных органов по вопросу о расширении «списка» дозволенного. В 1955 г. было разрешено основать два журнала — Савременик («Современник») и Дело («Дело»). Вокруг первого объединились писатели-реалисты, а второго — модернисты.[177] Предметом острых споров стали переводы произведений западных авторов, кинопрокат, трансляция музыки, внедрение новых методов в образование и преподавание научных дисциплин, развитие социологии и политологии. Однако такие области, как исторические науки, особенно новейшая история, оставались в сфере жесткого партийного контроля: ученые должны были в своих исследованиях следовать спущенным сверху формулировкам и концепциям. Проблематика советско-югославского конфликта трактовалась однозначно как смелый вызов югославского руководства во главе с Тито Сталину и советской политике. Истоки конфликта предлагалось датировать периодом национально-освободительной борьбы югославских коммунистов с оккупантами и их пособниками в годы войны.

Москва в тот период не могла по понятным причинам влиять на политику СКЮ в сфере культуры, но позднее постоянно пыталась критиковать югославское руководство за излишнюю свободу СМИ в стране[178]. Советская сторона сконцентрировала внимание на коррекции партийного курса СКЮ, надеясь на то, что ей удастся вернуть ее в лагерь социалистических стран, в русло традиционных представлений о марксизме, в том числе в области культуры, которых придерживались кремлевские теоретики.

Культурный процесс в Югославии во второй половине 1950-х – начале 1960-х годов можно охарактеризовать как поиск и сохранение национальной идентичности в условиях расширявшихся контактов с Западом. Общество, в первую очередь интеллектуальная и художественная элита, находясь еще под частичным партийным контролем, восстанавливало прежние связи с миром. В середине 1960-х годов югославы получили возможность выезжать за рубеж, что одним позволяло решать вопросы трудоустройства, а другим знакомиться с лучшими образцами западноевропейского культуры. В то же время сравнительно низкий общий образовательный и культурный уровень населения, особенно тех, кто в годы ускоренной индустриализации переехал из слаборазвитых сельских южных районов в города, обусловил готовность к восприятию культурных шаблонов, китчевых и вульгаризированных образцов западной, в первую очередь американской, культуры. Эта тенденция получила продолжение и в 1970-е – 1980-е годы. С другой стороны, такие жанры, как народная балканская песня и танец, укорененные в национальной культуре, компенсировали тотальное распространение западной популярной культуры, становясь в ряде случаев своего рода преградой на его пути. Позднее эту роль взял на себя национальный кинематограф.

Процесс формирования самоуправленческой модели проходил в тесной связи с поиском югославским руководством новой внешнеполитической линии. В годы конфликта с Москвой произошло сближение Югославии с Западом, прежде всего с США, которые рассчитывали в условиях холодной войны получить еще одного союзника в Восточном Средиземноморье, объединив в один блок Грецию, Турцию и Югославию. Эти расчеты американское руководство строило и регулировало на основе массированной экономической, финансовой и военной помощи Югославии. Значительная помощь США и их союзников помогла во многом решить проблемы югославской экономики 1950-х годов, о чем югославы с благодарностью говорили на 7-м съезде СКЮ весной 1958 г.[179]. В годы тесных контактов Югославии с Западом, а затем и с началом процесса нормализации отношений Белграда с советским блоком американская администрация сообщала югославскому руководству о своей готовности принять осторожное возобновление Югославией связей с Москвой и восточноевропейскими странами, при условии сохранения при этом на прежнем уровне контактов с Западом. В Вашингтоне также предполагали, что югославское руководство останется верным заключенным ранее договоренностям об отказе от вхождения в военно-политический союз с Москвой[180]. Белград, строго придерживаясь своего идеологического выбора, вынужден был в этих условиях маневрировать, поскольку обстоятельства вплоть до 1953 г. складывались не в пользу Югославии: сохранялась, как было уверено югославское руководство, реальная угроза ее территориальной целостности. Эти опасения были наиболее серьезными осенью 1949 г., когда Тито распорядился о начале мобилизационных мероприятий, переносе части промышленных предприятий из приграничных районов на запад, увеличении оборонных расходов[181]. В начале 1950-х гг. британская дипломатия постоянно сообщала в Белград о военных маневрах в Венгрии, Румынии и Болгарии вблизи границ с Югославией, подогревая опасения югославского руководства. Они описывали возможную стратегию Москвы как подготовку восстания в Югославии, вслед за которым ее соседи окажут военную помощь восставшим[182].

Тито и его соратники в конце 1940-х годов избирают тактику опоры на ООН и все более широких контактов с США, при которой, как им казалось и как их убедил Вашингтон, в условиях агрессивных намерений восточных соседей они могли рассчитывать на широкую международную поддержку в своей борьбе. В то же время югославское руководство, исходя из необходимости преодоления экономической и политической изоляции, возникшей в результате конфликта с СССР, с начала 1950-х годов переходит к активному сотрудничеству с США и их союзниками, получает экономическую и военную помощь. Белград, тщательно оговаривая условия своего участия, идет на создание в 1953–1954 гг. Балканского пакта с Турцией и Грецией. Двойственный характер заключенного союза, в котором американцы, в первую очередь, видели военный аспект, а югославская сторона постоянно настаивала на его экономическом и культурно-гуманитарном содержании, стал очевиден в период нормализации отношений с Москвой[183]. Югославское руководство уже в эти годы понимало, что тесный союз с США грозит установлением в лучшем случае отношений типа «патрон-клиент» и в такой обстановке постепенно начинает поиск внешнеполитического курса, который привел к оформлению будущей югославской внешнеполитической концепции внеблоковой политики. Контакты со странами, освобождавшимися от колониальной зависимости, такими как Индия, Индонезия, Бирма, Эфиопия и другими, позволили Белграду начать поиск альтернативного курса внешней политики, отвечавшего его идеологической природе[184]. Тито, который после смерти Сталина, почувствовав известное «облегчение» от тревожного синдрома угрозы с Востока, решил ограничить влияние США на югославскую политику и ввести помощь от них в определенные рамки, заявляя, по словам Джиласа, «что без независимой внешней политики нет подлинной независимости»[185]. Югославские дипломаты и политики в контактах с советскими коллегами стремились заверить их, что Балканский пакт не имеет антисоветской направленности и был заключен в период тесных отношений с США и реальных опасений агрессии с Востока[186].

Первые шаги, предпринятые югославским руководством в конце 1940-х – начале 1950-х годов по оформлению новой общественно-политической и экономической концепции социализма, стали возможны только в условиях разрыва отношений с СССР. Во многом начатые реформы, особенно на первом этапе, имели декларативный характер, были рассчитаны на противопоставление новой «аутентичной» югославской концепции советской, как подчеркивалось, сталинской, практике. В центре новой модели самоуправления оказались рабочие советы, призванные стать ее сутью. В теории советы должны были взять на себя управление производством, но, как мы видели, на практике этот замысел тормозился недостаточно продуманным механизмом его реализации. Рабочие, ориентированные на выполнение своих прямых обязанностей на производстве, не могли принимать полноценное участие в работе советов, соответствовать необходимым требованиям компетенции. Попытки партийных и профсоюзных органов организовать своего рода курсы «повышения квалификации» не приводили к желаемым результатам: рабочие зачастую не понимали сути производственного процесса, его коммерческой составляющей, демонстрируя заинтересованность только в получении новых, выгодных тарифных планов, позволявших получить пристойную заработную плату. Тесно связанное с этим требование повышения производительности труда часто игнорировалось ссылками на отсутствие соответствующей технической, современной базы, неверную политику дирекции. Вместе с тем руководство СКЮ в последующие годы продолжило курс на совершенствование самоуправленческих органов. Процесс законотворчества был непрерывным, напоминавшим, как иногда говорилось на партийных форумах, «перманентную революцию», что отчасти было справедливо. Самоуправленческая модель, несомненно, была движущим фактором социально-экономического развития Югославии в последующие годы, но еще более важным было её включение в европейское разделение труда, кооперация с иностранными компаниями, получение новых технологий, появление на национальном рынке новых совместных компаний, значительные западные инвестиции. Этим Югославия выгодно отличалась от своих социалистических соседей, нередко с завистью следивших за её успехами. Экономика страны росла довольно высокими темпами, несмотря на все сложности внутренней обстановки, постоянное обострение национальной проблемы в 1970-е годы. Сумма разновеликих факторов в их комбинации позволила вывести авторитарную, коммунистическую Югославию в число стран с развивающейся экономикой и режимом, претендующим на свое, как казалось Тито, законное место в европейском демократическом сообществе. Тито стал лидером Движения неприсоединения, получив широкое признание в мире. Любые попытки югославских коммунистов осуществить этот эксперимент, оставаясь в советском блоке, были бы лишены перспективы.

[141] Bilandžić D. Historja Socijaličke Federativne Republike Jugoslavije. Glavni procesí 1918–1985. Zagreb, 1985. S. 130.

[142] Подробнее о ситуации в сельском хозяйстве в начале 1950-х годов см.: Югославия в XX веке. Очерки политической истории / отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2011. С. 595–601; Bilandžić D. Historja Socijaličke Federativne Republike Jugoslavije… S. 210–215.

[143] Д. Биланджич отмечал снижение интенсивности создания кооперативных задруг уже на рубеже 1949–1950 гг. (Bilandžić D. Historja Socijaličke Federativne Republike Jugoslavije… S. 131).

[144] Kidrič В. T. VI. S. 253.

[145] Ibid. S. 319, 347.

[146] Рабочее самоуправление в Югославии… С. 29–31.

[147] Bilandzić D., Tonković S. Samoupravljanje. 1950–1974. Zagreb, 1975. S. 34.

[148] Bilandzić D., Tonković S. Samoupravljanje… S. 34.

[149] Bilandzić D., Tonković S. Samoupravljanje… S. 34

[150] Vukmanović-Tempo S. Revolucija kojatece… S. 159–160.

[151] Jugoslavia 1918/1988. Tematska zbirka dokumenata… S. 1028–1029. Самоуправлению было посвящено три параграфа Закона.

[152] Bilandzić D. Hrvatskamoderna povijest… S. 309.

[153] Bilandzić D. Hrvatska moderna povijest… S. 310.

[154] Ibidem.

[155] Dobrivojević I. «Staro ne smije vise nikad da se vrati». Tito i privredna politika FNRJ 1945–1955 godine // Tito-viđenja i tumačenja. Zbornik radova. Beograd, 2011. S. 356; Miloradović G. Uzroci, posledice i smisao sukoba Josipa Broza Tita i Milovaná Đilasa na Trecem (vanrednom) plenumu CK SKJ 1954 godine // Tito– videnja… S. 210–211.

[156] См. подробнее: Mijatov N. Milovan Đilas i evropski socijalisti 1950–1958. Beograd, 2019.

[157] Miloradović G. Uzroci, posledice i smisao… S. 216.

[158] Kardel Е. Samoupravljanje u Jugoslaviji 1950–1976. Beograd, 1977. S. 89, 105.

[159] Стерчевич С., Радованович Д., Вучкович Ш., Златанович 3., Миякович С. Второй съезд самоуправления Югославии. Београд, 1972. С. 17–22.

[160] Kardel Е. Samoupravljanje u Jugoslaviji… S. 119–121.

[161] Selinić S. Pogledi Josipa Broza na neke probleme jugoslovenskog društva šezdesetih godina 20. veka // Tito-vifjenja i tumačenja. S. 332–333.

[162] Selinić S. Pogledi Josipa Broza… S. 332–333.

[163] Югославия в XX веке… С. 708.

[164] Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока… С. 56–57.

[165] Drashkovich S. Tito, Moscow’s Trojan Horse. Chicago, 1957.

[166] Бокун-Đuнић С. На судилишту агитпропа. Етатизм и књижевно наслеђе 1944–1952. Београд, 1997. С. 28; Janjetovié Z. Od «Internacionále» do komercijale: Popularna kultura u Jugoslaviji 1945–1991. Beograd, 2011. S. 22–23.

[167] Bela knjiga–1984. Obračun sa «kulturnom kontrarevolucijom» u SFRJ. Beograd, 2010. S. 7.

[168] JanjetovićZ. Od «Internationale» do komercijale… S. 45.

[169] Kidrič В. T. VI. S. 325.

[170] Ibid. S. 326.

[171] Kidrič В. Т. VI. S. 326.

[172] Ильина Г.Я. Годы, которые съела саранча // Деятели славянской культуры в неволе и о неволе. XX век / отв. ред. М.Г. Смольянинова. М., 2006. С. 248–259. Б. Пекич был осужден в свои 18 лет (родился в феврале 1930 г. в Подгорице) за создание оппозиционной молодежной социал-демократической организации. В 1953 г. помилован.

[173] Petranović В. Istorija Jugoslavije 1918–1988. Treća knijga. Socijalistička Jugoslavija. 1945–1988. Beograd, 1988. S. 317.

[174] BilandzićD. Hrvatskamoderna povijest… S. 318.

[175] Ibid. S. 319. О выступлении M. Крлежи на съезде литераторов и его позиции в отношении реформирования культуры в стране см.: Dimić L. Agitpropkultura. Beograd, 1988. S. 256–257.

[176] Гаталовић М. Дарована слобода. Партија и културау Србији. 1952–1958. Београд, 2010. С. 162.

[177] Ibid. С. 170.

[178] Југославија-СССР. Сусрети и разговори на највишем нивоу руководилаца Југославије и СССР. 1946–1964 / одг. приређ. Љ. Димић / Т. 1. Београд, 2014. С. 320–321.

[179] Аникеев А.С. Как Тито от Сталина ушел: Югославия, СССР и США в начальный период «холодной войны» (1945–1957). М., 2002. С. 276–294.

[180] Там же.

[181] AJ. F.507. СК SKJ. Ш/43. L. 35–36.

[182] Ibid. IID/112–116, 169.

[183] О югославских расчетах, связанных с участием в Балканском пакте см.: Аникеев А.С. Как Тито от Сталина ушел… С. 236–244.

[184] Аникеев А.С. У истоков движения неприсоединения: югославский фактор. 1953–1961 гг. // Балканы знакомые и незнакомые: события, личности, нарративы. XVIII–XXI вв. / отв. ред. Т.В. Волокитина. М., 2022. С. 141–197.

[185] Đilas М. Vlast i pobuna. London, 1983. S. 249.

[186] Аникеев А.С. Как Тито от Сталина ушел… С. 261–262.