Москва и Восточная Европа. Югославская модель социализма и страны советского блока. 1950-е — 1960-е годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ВВЕДЕНИЕ

Предлагаемая вниманию читателя коллективная монография посвящена влиянию и восприятию югославской модели социализма в странах советского блока. Предпринятое авторским коллективом исследование в серии «Москва и Восточная Европа» является логическим продолжением изучения «югославского фактора» в контексте складывания и функционирования «лагеря стран народной демократии»[1].

В результате советско-югославского конфликта 1948–1953 гг. Югославия частично отказалась от воспроизведения предлагаемого Москвой «универсального» социально-экономического опыта, основанного на коммунистической теории Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Эта идеологическая девиация, названная советским руководством «предательством социализма», привела в течение нескольких лет к появлению в Югославии собственной модели развития, отличавшейся от путей к социализму других восточноевропейских стран. Конфликт с Югославией оказался первым в последующей недолгой истории «социалистического лагеря». Первым, но не последним. Крупные антиправительственные выступления «Познанского июня» 1956 г., резкий всплеск протестных настроений в обществе и советско-польское противоборство, поставившие осенью 1956 г. страну на грань вооруженной интервенции СССР, вышли за узкие национальные рамки и стали важным для всего «социалистического лагеря» тревожным сигналом. Он заставил власти предержащие задуматься о реализации своего, национального, пути к социализму. Начиналась «Гомулковская оттепель», пережила свою трагическую «прерванную революцию» Венгрия. Однако многообещающему процессу положило конец в 1968 г. вторжение армий Организации Варшавского договора в Чехословакию, подтвердившее неспособность Москвы контролировать ситуацию в блоке конвенциональными методами.

Социалистическая система развивалась в период холодной войны как противостоящая лагерю капитализма во главе в США. Москва, формируя новое сообщество и опираясь на ресурсы, материально-техническую базу, культурное наследие этих стран и массовый энтузиазм населения, сумела добиться на первом этапе значительных политических и экономических успехов в становлении и развитии блока «народных демократий». Тем не менее, пропагандистско-идеологическая задача Кремля и в тот период, и впоследствии заключалась в том, чтобы регулярно транслировать руководству этих стран идею, что капиталистический Запад является главным врагом социализма и что идеологическая, а по обстоятельствам и военно-политическая, борьба с ним будет постоянной вплоть до победы социализма на планете. Эта установка, помимо прочих факторов, реализуясь в нарастающей гонке вооружений, привела в итоге к подрыву экономики Советского Союза и к его распаду, а затем, почти одновременно с этим, и к прекращению существования «социалистического лагеря». Однако, вместе с тем, в тот период она в значительной степени структурировала внутреннюю и внешнюю политику стран, входивших в советский блок.

Компартии и их лидеры, возглавившие в первые послевоенные годы страны «народной демократии» и прошедшие школу Коминтерна, понимали, что их политика будет направляться и корректироваться из Москвы посредством различных инструментов — политических, идеологических и экономических. Внутренние революционные изменения в этих странах проходили в соответствии с положениями ранее разработанных с помощью Москвы программ в рамках заданной идеологической парадигмы[2]. В сфере политической предполагались ограничение электоральной демократии, нейтрализация правящих элит и их выдавливание за пределы страны, ликвидация наиболее популярных политических партий, включение мелких партий, проверенных на лояльность, в подчиненные компартиям народные фронты, усиление репрессивного аппарата. В сфере экономики — постепенная национализация, в сельском хозяйстве — поиски путей реализации курса на ликвидацию свободного крестьянства и коллективизацию. Во внешней политике все страны полностью солидаризировались с действиями Советского Союза, делегируя ему свои суверенные права в этой сфере. Москва на послевоенных мирных конференциях отстаивала перед западными союзниками интересы еще недавно находившихся в составе гитлеровской «оси» Венгрии, Румынии и Болгарии, убеждая партнеров по коалиции в необходимости пересмотра ответственности стран-сателлитов за союз с Рейхом, в снисхождении к ним, уменьшении размера репараций и пр.

Среди стран создававшегося советского блока особое место занимала Югославия, в которой в годы войны развернулось широкое партизанское движение под руководством коммунистов, а его политические институты стали вскоре основой новой югославской государственности. Руководство страны, возглавляемое компартией, уже в первые послевоенные годы заявляло о своей приверженности общему с СССР пути строительства социализма, но в отдельных вопросах внутренней и внешней политики осторожно пыталось обозначить некоторые приоритеты, определяемые, как говорилось, национальными особенностями страны. Политику югославских коммунистов в целом воспринимали в Кремле положительно, отмечая, правда, ее некоторый революционный леворадикализм («ошибки слева»). Тито и его соратники полагали, что общий путь к новому обществу, заданный СССР и ими целиком поддержанный, дает возможность применять собственные методы с учетом местной специфики. При этом они опирались на позицию Сталина, который в 1946 г. и 1947 гг. на встречах в Кремле признавал вариативность развития, исключающую детальное копирование советского опыта. Однако в условиях растущей конфронтации между СССР и западными союзниками Кремль на рубеже 1947–1948 гг. переходит к планам жесткой унификации режимов в советском блоке и его еще большей консолидации вокруг руководящего центра. Причина усиливающегося противостояния заключалась не только в сущностной несовместимости двух идеологий — фактора, вновь вышедшего на первый план после победы над нацизмом. Западные союзники заявляли о нарушении советской стороной оговоренных в Ялте процедур перехода Восточной Европы к демократии.

Хотя возможности реализации разработанного в Москве сценария увеличивались по мере постепенного укрепления коммунистических правительств, югославское руководство не продемонстрировало готовности к немедленному выполнению установок советской стороны. Так, решая, в частности, некоторые свои внешнеполитические задачи на Балканах, белградские руководители не сразу отказались от начатой ранее политико-экономической и военной интеграции Албании в югославское пространство. Только после окрика из Кремля, опасавшегося в условиях гражданской войны в Греции обвинений со стороны западных союзников в поддержке греческих коммунистов, как и возможного последующего вмешательства США в региональный конфликт на основе Доктрины Трумэна, запланированная югославами в начале 1948 г. отправка в Албанию двух дивизий была отменена. Наряду с другими причинами этот эпизод стал прологом к советско-югославскому конфликту, в ходе эскалации которого в сентябре 1949 г. двусторонние отношения были разорваны. Можно с уверенностью сказать, что для Тито и его ближайшего окружения конфликт явился прямым вызовом Сталину, а отказ от выполнения императивных требований Кремля стал беспрецедентным актом мужества. В последующий период сотрудничество Белграда и Москвы в различных сферах, прежде всего в экономической, даже развивалось, но в сфере внешней политики Югославия, возглавившая движение неприсоединения, продолжала дистанцироваться от советского блока, и такое положение сохранялось вплоть до распада «социалистического лагеря».

После разрыва отношений с Советским Союзом и странами «народной демократии» в Югославии начались широкие внутренние реформы, затронувшие различные области политической, социальной и экономической жизни общества. Как заявляли югославы, реформы были рассчитаны на демократизацию, большую вовлеченность трудового населения в процесс разработки и принятия решений. Основным объектом реформирования стала область управления производством, к чему компартия приступила, решив обратиться к марксистской теории, наследию французских социалистов-утопистов и опыту Парижской коммуны. Центром самоуправленческого пропагандистского нарратива стал лозунг «фабрики рабочим». В основе этого выбора было желание и намерение противопоставить сталинской социально-экономической практике «истинный марксизм» в собственной трактовке. Югославские теоретики полагали, что советская модель государственного капитализма, отторгавшая рабочий класс от возможности и права владеть и управлять производственным объектом, являлась грубым искажением учения Маркса и Энгельса. Введение рабочего самоуправления объявлялось возвращением к истокам этого учения. Компартия, приступая к этим реформам в условиях формировавшейся национальной социо-экономической модели, преследовала также и некоторые другие цели. Одна из них заключалась в необходимости консолидации общества в условиях напряженных отношений с СССР и странами советского блока. В Белграде были уверены в том, что эти страны в начале 1950-х годов создавали угрозу независимости страны. С другой стороны, реформы призваны были показать США, Европе и западной социал-демократии, поддержка которых была важна для Белграда, готовность югославского руководства к изменению политики. Важно было продемонстрировать отказ от одиозных сталинских форм общественно-политической практики правления, которые на Западе рассматривались исключительно как тоталитарные. Это происходило в условиях активной нормализации отношений с Западом, широкой программы финансовой, экономической и военной помощи Белграду. При этом Тито и его соратники не отказывались от партийного контроля за проводимыми реформами, пресекая любые попытки выйти за рамки существующей идеологии, в частности, жестко выступив против создания легального оппозиционного движения, многопартийности. Примером тому стало возникшее в 1954 г. «дело» Джиласа, положившее конец поиску альтернативы внутри коммунистического режима.

Ориентация на рабочее самоуправление, которое было объявлено краеугольным камнем югославской модели социализма, многолетние попытки его оптимизации дали свои положительные результаты в контексте продолжающегося поиска приемлемой для существующей идеологии формулы рыночной экономики. Вовлеченность трудящихся в процесс принятия производственных решений усиливала их мотивацию, способствовала повышению производительности труда и его эффективности, при прочих равных условиях влияла на конкуренцию между отдельными коллективами и предприятиями соответствующих производственных отраслей.

Активная политическая, дипломатическая, финансово-экономическая и военная поддержка со стороны США и их союзников позволила Югославии, не изменяя своим коммунистическим идеалам, сохранить независимость, и, что существенно, повлиять на темпы и характер реформ. США, преследуя в условиях холодной войны цель дезинтеграции советского блока, стали рассматривать ФНРЮ в качестве приемлемого партнера. Успехи страны Запад представлял участникам советского блока как пример возможной трансформации их режимов в либеральном направлении, открывающем перспективу успешного сотрудничества с демократическими режимами в мире. Югославское руководство, со своей стороны, понимая план американцев, но, очевидно, без прямых с ними консультаций, приступило к реализации программы популяризации своего пути к социализму, получившего название «югославская модель социализма». Значительная американская помощь и положительные результаты экономических реформ позволили Югославии уже во второй половине 1950-х годов продемонстрировать социалистическим странам определенные преимущества своей модели.

Несомненно, что очевидные успехи ее функционирования вызывали интерес и положительные оценки в странах советского блока, и при определенных условиях и обстоятельствах отдельные элементы модели руководство этих стран готово было заимствовать, но в тот период возможное движение в данном направлении жестко пресекалось Кремлем.

Отношение руководства стран «социалистического лагеря» к югославскому опыту фактически определялось в Москве. Местные партийные элиты в странах советского блока оказались в сложных условиях: исходя из собственных представлений о югославской социо-экономической модели, они были вынуждены «нащупывать» оптимальную дистанцию с Советским Союзом, точно определяя допустимые пределы самостоятельных действий и, следуя кремлевским рекомендациям, занимать, как правило, осторожную позицию по отношению к югославскому примеру.

В восточном блоке молниеносно реагировали на изменения внешнеполитической стратегии СССР по отношению к Югославии, начиная с осени 1953 г. Основные вехи здесь: признание Москвой неудачи «лобового удара» по Югославии, обоснование отношения к стране как к «буржуазному государству», и, наконец, признание, что балканская страна «развивается по пути социализма». При очевидном отсутствии у руководства этих стран собственной концепции «десталинизации» многократно возрастала и становилась определяющей роль внешнего лимитирующего и направляющего фактора в лице Советского Союза.

При написании монографии авторы исходили из понимания, что опыт «третьих путей» к социализму, становления и функционирования национальных моделей социализма сохраняет и в наши дни значительную актуальность. Они надеются, что изучение особенностей поиска оптимальных вариантов модернизации социалистических режимов Восточной Европы в контексте восприятия югославской модели и в условиях постоянного контроля со стороны Москвы позволит углубить представления о процессе дистанцирования от советской «эталонной» модели, о замыслах формирования условно «облегченной» версии социализма с умеренной демократизацией, экономической модернизацией и политической либерализацией при учете национальных традиций и особенностей развития каждой из стран. Соответствовавший таким подходам курс прорисовывал возможную перспективу появления модели, получившей позднее в Чехословакии наименование «социализма с человеческим лицом».

Предприняв попытку выявить особенности и динамику восприятия югославского опыта в странах советского блока, авторы основывали свои исследования на широком круге имеющихся в их распоряжении источников и отдавали при этом приоритет выявленным в отечественных и национальных архивах документам.

Авторский коллектив: А.С. Аникеев (предисловие, заключение, гл. 1), Т.В. Волокитина (гл. 2), В.В. Волобуев (гл. 3), Т.А. Джалилов (гл. 4), М. Стамова (гл. 5), А.С. Стыкалин, К. Кимура (гл. 6), А.С. Стыкалин, Б.С. Новосельцев (гл. 7), А. Животич (гл. 8), К.В. Никифоров (гл. 9).

Глава I

ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА

РАБОЧЕЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ НА НАЧАЛЬНОМ ЭТАПЕ. 1950-е – 1960-е годы

Советско-югославский конфликт стал для Белграда отправной точкой в процессе поиска своего варианта построения социализма. Это был во многом вынужденный поиск: югославское руководство не хотело разрыва отношений, надеясь на проведение некоторых реформ в составе советского блока и на спокойное их восприятие в Кремле. Однако обстоятельства сложились иначе, и югославы начали строительство «своего» социализма. В нем сочетались элементы советской модели, которая воспроизводилась в Югославии до момента ее изгнания-ухода из лагеря «народных демократий» в конце 1940-х гг., и некоторые теоретические и практические новации, появившиеся после разрыва с Москвой в 1948 г. и основанные, как было объявлено югославскими идеологами, на возвращении к истокам марксизма-ленинизма, деформированного в Советском Союзе в годы правления Сталина. Югославское руководство, отвечая на выдвинутые против него Москвой обвинения в ревизионизме, попыталось критически переосмыслить советскую теорию и практику и сформулировать собственную концепцию «истинного» социализма. Утверждалось, что в СССР подлинное марксистское учение подверглось искажению, приведшему к возникновению государственно-бюрократического капитализма, прикрывающегося социалистическими лозунгами. Предпринятые вскоре попытки теоретического обоснования этого тезиса становятся исходным моментом в разработке собственных подходов к построению социалистического общества при отказе от дальнейшего следования советской модели. Решительность, с которой Тито и его окружение отказались пойти на примирение с Москвой на ее условиях, готовность начать поиск собственного пути к социализму, возможно, указывали на то, что еще до развертывания конфликта в узком кругу югославского руководства шло критическое обсуждение послеоктябрьской, 1917 г., внутренней и внешней политики СССР, его курса в отношении стран, вошедших после Второй мировой войны в восточный блок, ставилась под сомнение целесообразность воспроизведения в Югославии советской практики в полном объеме[3].

Возникший конфликт стал одним из важных событий в послевоенной истории восточноевропейского лагеря «народных демократий»[4]. Югославский эксперимент, как казалось его авторам, открывал перспективу создания сначала в одной стране, а затем, при определенных обстоятельствах, и в других странах советского блока иного варианта построения социалистического общества, в чем-то отличного от советского. Открытым, вместе с тем, оставался вопрос об истинных намерениях югославского руководства, решившего провести некоторые реформы управления экономикой, ее децентрализацию и «дебюрократизацию», ввести на предприятиях рабочее самоуправление, частично обновить избирательное законодательство, отказаться от жесткого партийного контроля в сфере культуры, пересмотрев некоторые постулаты социалистического реализма, заявив о большей открытости западным влияниям, а во внешней политике начать поиск своего курса, свободного от привязанности к одному из противостоящих блоков.

Было ли это только стремлением зеркально ответить Москве, противопоставив ей свои теоретические открытия, или это был реальный план перехода к «истинной» социалистической демократии, какой ее представляли в Белграде? Все указанные реформы планировалось осуществить в рамках существовавшего персонифицированного (Тито стал признанным харизматическим лидером еще в военное время) «партийного государства», фактически персональной автократии. Отрицание советской, сталинской, формы правления начиналось и происходило, главным образом, в рамках прежней модели, процесс возглавлялся теми же людьми, которые еще вчера заявляли о своей преданности Сталину и подчеркивали, хотя и с некоторыми оговорками, необходимость реализации в новой Югославии марксистско-ленинского варианта социализма, но уже не в сталинской редакции. О том, как начинали воплощаться в жизнь планы югославского руководства, каковы были границы и основное содержание эксперимента, позволяющие говорить о его исключительном характере, предстоит ответить в данном разделе монографии. Исследуемый период хронологически охватывает 1950-е – начало 1960-х годов.

Почти все пришедшие к власти после войны в Восточной Европе компартии и их лидеры прошли школу Коминтерна, в которой они в 1920-е – 1930-е годы обучались навыкам государственного строительства и управления при социализме. В основе учебных программ лежал советский опыт, по тем временам отражавший динамику представлений московского руководства в этой области[5]. До конца 1920-х годов в экономике СССР доминировал НЭП, включавший ряд рыночных элементов, в стране также сохранялся определенный интеллектуально-культурный плюрализм. С начала 1930-х годов, с победой сталинской концепции ускоренной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства, практически полным отказом от всех форм частной собственности и введением абсолютного партийного контроля за общественной, интеллектуальной и культурной жизнью начинается эпоха тоталитаризма, политических судебных процессов и репрессий, с наступившим позднее, после смерти Сталина в марте 1953 г., периодом некоторой, сильно ограниченной либерализации режима[6]. Восприятие оказавшимися у власти после войны лидерами восточноевропейских компартий советских реалий, вероятнее всего, было неоднозначным, а критическое отношение Тито и его ближайшего окружения к увиденному на родине социализма, но не к самой его идее, несомненно, начало формироваться именно в период работы в Коминтерне.

На рубеже войны и мира в результате принятия союзниками по антигитлеровской коалиции решений, приведших к фактическому разделу Европы, компартии советской сферы влияния при активной поддержке СССР заняли ведущие позиции в своих странах[7]. Значительная часть руководства США и их западных союзников рассчитывали, что Восточная Европа, перешедшая в результате договоренностей в Тегеране, Ялте и Потсдаме под контроль Москвы, сможет, как было условлено, восстановить демократические институты, продолжив развитие в русле европейских традиций: многопартийной политической жизни без доминирования какой-либо партии, рыночной экономики, интеллектуальной и конфессиональной свободы. Позиция западных политиков отражала их представления о характере будущих отношений с коммунистами, их расчеты на то, что те будут под известным контролем Запада соблюдать договоренности, но, как показало развитие событий, их надежды не оправдались. Сталин по геостратегическим причинам, а также для закрепления левых, коммунистических сил у власти, на первом этапе, до 1946–1947 гг., поддерживал эти иллюзии Запада, прикрывая свои истинные планы пропагандистскими заверениями в отказе Москвы от намерений советизировать страны этого региона. Вскоре растущая поляризация Востока и Запада, отмеченная американским политиком Дж. Кеннаном в известной «длинной» телеграмме, осторожный экспансионизм советского руководства, не исключавший в благоприятных обстоятельствах и силовые методы, усилили взаимное недоверие, положив начало «холодной войне», приведшей к отказу советской стороны от большей части принятых ранее на себя обязательств.

Ситуация быстро менялась. В разных странах темпы советизации были различными. Многое зависело от конкретного социокультурного и исторического наследия, степени консенсуса разнородных политических сил, готовности подавляющей части общества принимать коммунистические эксперименты, а также от характера указаний, которые получали национальные компартии из Москвы. В 1946 г. Сталин, действуя с оглядкой на позицию Запада, советовал коммунистическому руководству восточноевропейских стран при разработке планов строительства социализма учитывать, в первую очередь, национальную специфику, а не следовать в точности советскому образцу. Польские и югославские руководители, в частности, рассматривали эти советы как искренние, товарищеские рекомендации, не предполагая, что спустя короткое время, в новых условиях борьбы с «империализмом», они обернутся обвинениями со стороны Москвы в ревизионизме и отходе от марксизма. Советская стратегия всегда была построена на допущении обмана идеологического противника, «империалистов» и не только, и использовании лживых обещаний как инструмента для достижения цели. Эти методы предлагались и руководству «народных демократий». Джилас в своих мемуарах рассказывал об одной беседе со Сталиным во время пребывания в Москве. Советский лидер, рекомендуя югославским коммунистам достичь согласия с королем Петром II, добавил: «А потом, когда сил накопите, — нож ему в спину!..»[8].

Военно-политический союз Москвы и коммунистического руководства новой Югославии, оформившийся к концу войну, позволил последнему успешно элиминировать попытки королевского правительства сохранить, хотя бы частично, возможность выступить в качестве легитимного партнера в определении политического характера новой Югославии и собственного участия в ее управлении. Определенную роль в этом сыграло и британское руководство, которое не смогло добиться, за исключением греческого случая, претворения в жизнь договоренностей с Москвой о разделе сфер влияния в Юго-Восточной Европе. Тито за короткое время при поддержке советских войск и опираясь на возросшую к концу войны численность и вооруженность НОАЮ, сумел переломить развитие событий в свою пользу, как в борьбе с германскими войсками, так и в гражданской войне. В ходе военных действий на освобожденных коммунистами территориях оформились и получили дальнейшее развитие элементы нового государственного устройства: народные комитеты, административные органы, суды и т. д., в которых главенствующую роль играли коммунисты[9].

В Югославии, как и в других восточноевропейских странах, перед руководством компартии вставал вопрос о перспективах дальнейшего общественно-экономического и политического развития, принятии наиболее отвечающего интересам и традициям страны образца. Уже в ходе утверждения новой власти, и особенно с окончанием войны, эта проблема перешла в практическую плоскость, и для руководства КПЮ по многим причинам естественным выбором становился советский путь. На советский характер власти, устанавливаемой в Югославии, указывал в своем докладе в Отделе международной информации ЦК ВКП(б) 5 февраля 1945 г. Э. Кардель[10], а в апреле того же года, во время визита югославской делегации в Москву, это подтвердил в беседе со Сталиным и Милован Джилас[11].

Установление диктатуры КПЮ в стране осуществлялось ускоренными темпами. Существовавшая между союзниками и предусмотренная соглашением Тито-Шубашич от 9 марта 1945 г. договоренность о включении в новые органы власти определенного числа представителей довоенного парламента и королевского правительства, допуске к выборам действовавших в стране до начала войны различных партий и их руководителей фактически саботировалась новым коммунистическим руководством. Отбором депутатов во Временную скупщину занималось специальное ведомство во главе с Карделем, установившее жесткие ограничения для кандидатов, что дало возможность войти во власть лишь одной десятой части депутатов довоенного парламента. Строгие требования предъявлялись и к партиям, основным критерием для которых была демонстрация лояльности новому режиму. Несмотря на то, что некоторые партии были допущены в Скупщину, коммунисты продолжали внимательно следить за их поведением в стенах парламента[12]. Весной 1947 г. по указанию Тито был арестован глава Народной крестьянской партии Драголюб Йованович, выступивший 29 марта в Скупщине с резкой критикой новой власти, к которой его подтолкнули, как считал югославский лидер, «англичане и американцы»[13].

Югославия, в которой под руководством компартии воспроизводилась в главных чертах советская общественно-экономическая система, вступила в судьбоносный 1948 г. в составе единого блока «народных демократий» во главе с Советским Союзом. Ничто не предвещало скорого расставания, хотя несколько эпизодов во взаимоотношениях с Москвой в предшествующий период заставляют предположить, что у Тито и его близкого окружения могли быть причины для недовольства советским руководством. Так, весной 1945 г. Тито в выступлении в Любляне, узнав, очевидно, от англичан о процентном соглашении между Черчиллем и Сталиным, заключенном в октябре 1944 г., заявил, что югославская компартия всегда была против разделения послевоенной Европы на сферы влияния[14]. В Москве быстро отреагировали на слова югославского лидера. Спустя три дня, 31 мая 1945 г., заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский направил советскому послу в Белграде И.В. Садчикову письмо с просьбой выяснить, что имел в виду Тито, когда говорил об «оплате чужих счетов», «разменной монете» и «политике сфер влияния»[15]. 4 июня посол посетил Э. Карделя для того, чтобы услышать официальные объяснения. Кардель разъяснил, что Тито имел в виду «англо-американцев и итальянцев», а под политикой сфер влияния «политику англичан в Югославии». При этом он сослался на полученное Тито письмо от Черчилля, в котором тот говорил об особой заинтересованности Англии в Югославии и «нежелательности расширения на ее территорию интересов других государств». Он подчеркнул, что фраза о сферах влияния не относится к Советскому Союзу, но, напротив, добавил он, «формулой нашей независимости были и остаются союз и опора на Советский Союз», правительство которого сделало все возможное, поддержав югославов в вопросе о Словенском Приморье и Триесте. По возвращении в Белград Тито уже сам был вынужден оправдываться перед Садчиковым. Он пояснял, что его слова были неверно поняты, а на самом деле он имел в виду только англичан и американцев, «которые желают заручиться поддержкой Италии и Франции за счет Югославии». Садчиков возразив, заметил, что внимательно прочитал речь Тито и не нашел в общем контексте ничего такого, что подтверждало бы его слова, но что «логически трудно допустить, чтобы англичане делили с Италией или Францией сферы влияния в Югославии или оплачивали бы счета итальянских реакционеров за счет Югославии». Выражение «мы не желаем оплачивать чужие счета», продолжал посол, можно понять в том смысле, что в «нынешнем критическом положении Югославия очутилась не за свои, а за чужие грехи. Словом, читатель и не может понимать приведенные выражения иначе, чем выпад против Советского Союза». Тито пытался объяснить это неверной трактовкой его высказывания, в которой, по его мнению, содержались даже «нотки недоверия» к нему. Он подчеркнул, что не допускает мысли об отношении сказанного к Советскому Союзу и просит передать Молотову, что он имел в виду «исключительно империалистическую политику англо-американцев»[16].

О теоретических «отклонениях» в КПЮ, критике его руководством советского опыта и отношения ВКП(б) к восточноевропейским компартиям передавали советским дипломатам также и их доверенные лица из ближайшего окружения Тито, например, Сретен Жуйович. Полученные факты интерпретировались в Кремле как постепенная трансформация взглядов югославского руководства в сторону приоритета национальных интересов в ущерб общим интересам «социалистического лагеря», заключавшимся в необходимости полной консолидации перед лицом «западного империализма». Национализм неизбежно должен был, по мысли советских теоретиков, привести Тито и его партию к отказу от единой скоординированной политики, проводимой странами советского блока во главе с СССР, и сблизить Югославию с капиталистическим миром. Как указывалось в резолюции Коминформа, принятой в Бухаресте в июне 1948 г., югославское руководство рассчитывало, что «путем ряда уступок империалистическим государствам» оно сможет приобрести их расположение, «договориться с ними о независимости Югославии и постепенно привить югославским народам ориентацию на капитализм». В документе констатировалось, что в основе подобных надежд лежало следование «известному буржуазно-капиталистическому тезису», в силу которого «капиталистические государства представляют меньшую опасность для независимости Югославии, чем СССР»[17].

Приведенная констатация об ориентации руководства Югославии на сближение с капиталистическими странами отражала мнение аппарата ЦК ВКП(б) и сохранялась в советской пропаганде в качестве базовой оценки на весь последующий конфликтный период. Все действия югославского руководства в области внешней и внутренней политики рассматривались как доказательство «ревизионистского перерождения» КПЮ и заимствованный и частично переосмысленный идейный и практический опыт «империалистического Запада».

[1] См: Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока. 1948–1953 гг. Очерки истории / отв. ред. А.С. Аникеев. М., 2017; Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона (1950–1970-е гг.). Формирование, особенности, современные оценки / отв. ред. А.С. Аникеев. М., 2020.

[2] Подробнее о политике СССР в странах Восточной Европы в первые послевоенные годы см.: Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953 гг.: в 2-х т. Документы / отв. ред. Т.В. Волокитина. Т. 1. 1944–1948 гг. М., 1999. С. 14–21.

[3] Југословенско-совјетски односи. 1945–1956: Зборник докумената / приред. Љ. Димић, И.В. Бухаркин [и др.]. Београд, 2010. С. 255, 260–264.

[4] Подробнее см.: Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока. 1948–1953 гг. Очерки истории. М.; СПб., 2017.

[5] Канарская А.Н. Неизвестные документы о подготовке в СССР кадров для зарубежных компартий. 1940–1943 // Славяноведение. 2016. № 3. С. 110–112; она же. Война и Коминтерн: проблема подготовки национальных партийных кадров. 1939–1943 // Феномен мировых войн в истории XX века. Материалы Всероссийской научно-теоретической конференции (г. Воронеж, 11–12 мая 2017 г.) / отв. ред. А.А. Богдашкин. Воронеж, 2017. С. 271–277; Коста Николић. Бољшевизација КПЈ 1919–1929. Историйке йоследице. Београд, 1999; Branislav Gligorijević. Kominterna– jugoslovensko i srpsko pitanje. Beograd, 1992.

[6] Хлевнюк О. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М., 2010; Зубок В. Неудавшаяся империя. Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева. М., 2011.

[7] Подробнее см.: Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953. Документы: в 2-х т. / отв. ред. Т.В. Волокитина. Т. 1. 1944–1948. М., 1998.

[8] Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 155

[9] Кардељ Е. О народној демократији у Југославији. Београд, 1949. С. 4–5.

[10] Советский фактор в Восточной Европе… С. 135–138.

[11] Джилас М. Указ. соч. С. 84. Примечательна с точки зрения ситуации, сложившейся в стране после 1948 г. реплика Сталина на слова Джиласа о том, что в Югославии, «в сущности, советская власть». «Нет, у вас не советская власть — у вас нечто среднее между Францией де Голля и Советским Союзом». Там же.

[12] Подробнее о политике КПЮ в отношении оппозиции см.: Гулић М. Југословенска држава 1918–2006. Београд, 2023. С. 546–551.

[13] Восточная Европа в документах российских архивов. 1944–1953 гг.: в 2-х тт. / отв. ред. Г.П. Мурашко. Том I. 1944–1948 гг. М.; Новосибирск, 1997. Док. 203. С. 598. Запись беседы посла СССР в Югославии А.И. Лаврентьева с И.Б. Тито 2 апреля 1947 г. Тито сказал послу, что намерен арестовать Д. Иовановича, что вскоре, 13 мая, и было сделано. В октябре того же года он был осужден на 9 лет заключения по обвинению в государственной измене.

[14] О том, что советско-британская договоренность о разделе сфер влияния на Балканах получила в свое время резко отрицательную оценку югославского руководства, Тито сообщил Хрущёву во время визита советской делегации в ФНРЮ летом 1955 г. (Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946–1980 гг. Том первый. 1946–1964. Документы / гл. ред. М. Милошевич, В.П. Тарасов, Н.Г. Томилина. М., 2014. С. 143).

[15] Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 82. Оп. 2. Д. 1343. Л. 131.

[16] РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1343. Л. 134, 139–140.

[17] Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949. Документы и материалы / ред. Г.М. Адибеков, А. Ди Бьяджо, Л.Я. Гибианский, Ф. Гори, С. Понс / М., 1998. С. 460.