Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Р.Р. Субаев

Для историка Балканских войн гром пушек у Куманово, Люле-Бургаса, Чаталджи и Брегальницы, и все с этим связанное, представляет значительно меньший интерес, нежели долгая поступательная история зарождения, складывания и вызревания балканского конфликта как такового, нашедшего, наконец, свое разрешение в форме двух региональных войн.

Анализ причин и предпосылкой, результатов и последствий Балканских войн и поныне сохраняет высокую степень актуальности для изучения проблем балканской истории. Конфликтно-силовое разрешение Балканскими войнами противоречий, накапливавшихся веками, оказалось временным, и они продолжают оказывать свое воздействие на ситуацию в регионе вплоть до сегодняшнего дня. К числу явлений новейшей истории, восходящих к Балканским войнам и более ранним событиям, можно отнести распад Югославии, сопровождавшийся Боснийской и Косовской войнами, греко-македонский спор из-за названия страны, интриги вокруг приема Турции в Европейский союз, неполное и неокончательное урегулирование косовского, эгейского и кипрского вопросов, греческий дефолт, далеко не первый в истории страны, международные миротворческие миссии и Гаагский трибунал.

Две Балканские войны имеют в историографии четко утвердившиеся определения своей природы и характера. Первая война балканцев с турками — это завершающий этап многовековой национально-освободительной борьбы балканских народов, прежде всего славян и греков, с чужеземным и чужеродным исламским завоевателем, обрекшим их на века социально-экономического, национального, культурного и религиозного гнета. Вторая Балканская война — это ранняя европейская империалистическая война, одна из предшественниц Первой мировой войны.

Разумеется, оба эти фактора балканской истории: антиосманское движение христианских народов и зависимость молодых балканских государств от политики европейских держав — основаны на реальных исторических процессах и явлениях и не могут быть оспорены по существу.

Но при этом представляется, что подлинная картина балканской истории конца XIX – начала XX вв. выглядит сложнее монофакторной модели разрешения «векового конфликта» христианства и ислама и представляет собой гораздо более богатую оттенками палитру, нежели дихотомия, предлагаемая историографической традицией, в которой христианско-османский конфликт выступает главной линией разлома в регионе, а противостоящий османам единый блок балканских народов, крепко спаянный духом христианской солидарности, — монолитом, в котором возникают лишь отдельные, случайные трещины, да и то, в основном, под влиянием соперничества европейских держав в борьбе за влияние на Балканах^{18}.

Проблема кризиса исторического знания имеет как субъективное, так и объективное происхождение. Изучение и осмысление политической истории часто оказывается подвержено воздействию со стороны внешних идеологизированых факторов. Политизация и идеологизация истории всегда была функцией манипулирования массовым сознанием со стороны властных структур. Такова история Балкан. Здесь история как наука только начинает робко отделяться от «истории» как инструмента идеологического воспитания и политической пропаганды. Тому есть, однако, весьма характерные и многообещающие примеры. Из числа последних исторических исследований, посвященных Балканским войнам, хотелось бы особо выделить две работы: американского автора греческого происхождения Андре Геролиматоса и итальянского историка хорватского происхождения Эджидио Иветича^{19}.

Взгляды и концепции обоих авторов, весьма отличаясь друг от друга в принципе, служат показателем назревшей необходимости обновления гуманитарного знания о Балканских войнах, отхода от устаревшего взгляда на проблему «из 1912 года»^{20}. Методологический принцип исследования феномена Балканских войн (как архетипа) Геролиматосом, полностью разделяемый нами, заключается в анализе его на максимально длинном горизонте, отталкиваясь от османского завоевания Балкан. Автор проводит мысль о конфликтности балканского сознания и политики (и христиан, и турок) как некой константы, о войне на Балканах как способе существования в веках. При такой постановке нуждается в корректировке классическая формула Клаузевица о войне как о простом продолжении политики, — здесь на Балканах война сама формирует политику.

Ограниченность работы Геролиматоса состоит в помещении им в фокус своего исследования проблем только западной части Балкан (Сербии и Греции) и в отнесении начала перманентных Балканских войн к периоду появления на Балканах османов. В этом безусловно сказывается (и автор этого не скрывает) попытка замкнуть длинный цикл войн на конфликты 1990-х гг., вызванные распадом Югославии. При взгляде под таким ракурсом автор, глубоко вскрывая этно-психологические комплексы, выступающие подоплекой Балканских войн, проходит мимо второй важнейшей, по нашему мнению, компоненты балканских конфликтов, а именно — имперской традиции в регионе, формирующей идеологическое поле агрессивно-конфликтной политики. В ряде случаев Геролиматос почти касается ее, но не идет дальше в объяснении этого тезиса^{21}. В результате, проблема «Мегало-идей», являющаяся одной из важнейших предпосылок Балканских войн в политике всех их участников, повисает у него в воздухе.

Что касается книги Иветича, то ее гуманистический, без преувеличения, пафос состоит в опровержении мифа о справедливом и прогрессивном характере Первой балканской войны с позиций, которые исследователи не занимали, пожалуй, уже около ста лет, со времени выхода в свет доклада комиссии фонда Карнеги, работ Дж. Янга, братьев Джорданов и А. Андоняна^{22}. На прерывание разоблачительно-опровержительной традиции в изложении истории Балканских войн в огромной степени оказал влияние факт нахождения победителей в одном лагере с Антантой и антигитлеровской коалицией в двух последующий мировых войнах.

Иветич показывает нелицеприятную картину методов ведения военных действий балканскими союзниками, жертв и страданий мирного населения. Священные принципы освободительной борьбы христианских народов выливались в террор, развязанный против мусульманских крестьян.

Традиционализм же концептуального подхода Иветича к вскрытию предпосылок Балканских войн состоит в отнесении им исходного рубежа анализа к 1878 г. в качестве «контекста» (il contesto), а периода после 1908 г., форсировавшего подготовку к войне, в качестве «предпосылок» (le premesse){23}. В результате, идеологический «контекст» подготовки Балканских войн полностью оказывается вытесненным у автора проблемами и соображениями реальной геополитики и дипломатии. Наша же точка зрения состоит в том, что «контекст» Балканских войн должен быть отодвинут далеко в прошлое, еще до создания в 1453 г. Османской империи, а «предпосылками» обеих Балканских войн следует полагать тот комплекс международных отношений, который сложился между всеми участниками балканского конфликта после 1453 г. вокруг переигрывания ситуации с этническим наполнением имперской модели организации Балкан, восходящей к Восточному Риму.

Но у проблемы восприятия выводов исторической науки и устойчивости этих выводов в целом есть и другая сторона. Она связана уже не с субъективным воздействием на достоверность исторических заключений, а с природой и особенностями гуманитарного знания как такового. За очень редким исключением достижениям гуманитарной науки вообще свойственно стремительное устаревание. Можно сожалеть об отсутствии неопровержимости выводов, свойственной точным наукам, в науке гуманитарной. Но на самом деле, размывание платформы восприятия, пересмотр парадигмы, как некого сложившегося консенсуса воззрений научного сообщества на суть явления, — есть проявление развития творческой мысли, когнитивного процесса постижения объективной истины^{24}.

Вследствие этих процессов: демифологизации и деидеологизации балканской истории и переосмысления новой «критической массы» фактов — представляется вполне назревшей задача проверки на прочность ряда устоявшихся в предшествующий период взглядов, концепций и выводов, относящихся к такой судьбоносной проблеме балканской истории как Балканские войны 1912–1913 гг. Автор рискует предпринять такую попытку, будучи вдохновленным появлением новых свежих работ, во многом совпадающих в части постановок и выводов с мыслями, уже давно вынашиваемыми им самим.

В данной статье мы попытаемся обосновать ту точку зрения, что две Балканские войны, каждая из которых являлась проявлением политики, относящейся к разным историческим эпохам, велись, тем не менее, на во многом общем идейно-политическом базисе, сформированном фундаментальными длительными тенденциями развития региона. Идеологическая платформа Балканских войн была общей и более того — единой.

В изучении и трактовке Балканских войн присутствуют два подхода: широкий и узкий, применительно к рассматриваемому горизонту складывания их системных предпосылок. Первый восходит к традиции Дж. Янга и его классической работе «Национализм и война на Ближнем Востоке», второй — к не менее авторитетной работе Э. Хелмрайха «Дипломатическая история Балканских войн 1912–1913 гг»^{25}. Работа Янга представляет собой развернутое и углубленное политико-идеологическое эссе, основанное на огромной эрудиции автора и его глубокой и тонкой научной интуиции^{26}. Написанная по горячим следам войны по заказу фонда Карнеги автором, укрывшимся под псевдонимом «Дипломат», и вышедшая в разгар Мировой войны книга испытала на себе удел многих работ на эту тему — она оказалась унесенной вихрем новых проблем всемирного масштаба. Лишь в сравнительно недавнее время интерес к работе Янга возродился с опозданием почти на целый век.

С точки зрения Янга, изучение причин Балканских войн следует отнести в прошлое — к дате падения Константинополя 29 мая 1453 г. Именно в этот день произошло очередное политическое переустройство Балкан на этно-конфессиональных принципах — империей овладели турки-мусульмане. По мнению Янга, империя на Балканах как институт и форма геополитического обустройства региона никуда не исчезла с утверждением здесь османов, она лишь видоизменила свою внешнюю оболочку.

Работа Хелмрайха представляет собой добротное и скрупулезное исследование хода дипломатической подготовки формирования и перипетий изменения коалиций накануне и в ходе двух Балканских войн, основанное на документах и материалах. Хелмрайх утвердил в историографии тезис, согласно которому Балканские войны стали неизбежны с 1908 г., с Младотурецкой революции и формального отхода от принципов сохранения имперской модели в регионе в результате Боснийского и Болгарского кризисов. С Хелмрайха также утвердился в историографии подход, противопоставляющий методологически обе войны друг другу.

Углубленный «дипломатический» подход Хелмрайха к изучению Балканских войн противостоит широкому политико-идеологическому и социокультурному подходу «дипломата» Янга к этой же проблеме. Если для рассмотрения исторического явления Балканских войн Хелмрайх, образно говоря, вооружился микроскопом, то Янг — телескопом. В методологическом же пространстве между позициями Янга и Хелмрайха содержится круг проблем, не получивших до сих пор в историографии однозначного объяснения. Прежде всего, остается неясным, в какой форме мыслилось освобождение народов Балкан из-под власти турок-османов самими балканцами и как на формирование их взглядов влияла имперская традиция («византийская» или «османская») в балканской политической мысли.

Мы полагаем главным идейно-методологическим пороком историографии Балкан невыраженность в ней сквозной политико-идеологической традиции, восходящей к истокам европейской цивилизации и пронизывающей собой все историческое развитие региона до 1918 г., традиции, отражающей преемственность исторического развития Юго-Восточной Европы по отношению к Римской империи. В отличие от историографии Западной Европы, признающей имперский фактор в качестве константы политико-идеологической истории региона, в изучении Балкан роль преемственности по отношению к Восточной Римской империи (как Византии, так и других ее производных) сводится в основном к факторам культурно-религиозного влияния.

От ответа на поставленный выше вопрос зависит и ответ на более широкий вопрос: что же, в конце концов, было главной идеологической предпосылкой Балканских войн: национализм или империализм? За «национальное государство» (Грецию, Сербию, Болгарию) или за «этнически окрашенную Византию» сражались балканские народы? Или существовал, как мы попытаемся показать, некий противоречивый симбиоз двух идеологий, отразившийся в столь же противоречивом характере Балканских войн.

Исторический фактор имперской политической и идеологической традиции, издавна существовавшей на Балканах (в более широкой постановке: в Юго-Восточной Европе и на Ближнем Востоке), долго оказывался недооцененным как в балканских, так и в российской историографиях. Западная историография и политическая публицистика XIX–XX вв. уделяла этому фактору гораздо больше внимания, однако обобщающих констатаций этого явления как сущностного элемента подхода к проблеме балканской истории до сих пор не отмечалось и здесь. Намеченная, было, Янгом к постановке тема «византийского империализма» оказалась в итоге вытесненной в его работе, ставшей у него самого основной темой национализма.

Складывается впечатление, что сейчас до признания роли и значения имперского фактора в изучении истории Балкан остается всего один шаг. Работы многих российских балканистов полны предчувствия утверждения, наконец, в историографии этого фактора, сближающего и уравнивающего методологию и подходы к изучению истории Запада и Востока Европы в духовном, идеологическом и геополитическом аспектах. Указания на эти явления можно, например, обнаружить в работах В.Н. Виноградова, Р.П. Гришиной, И.Ф. Макаровой, В.И. Косика. Имперская традиция не прерывалась на Балканах и после османского завоевания, традиция «византинизма» глубоко вошла в структуры османского государства и общества и предопределила больший вес фактора преемственности империй на основе социальных, идеологических и политических аспектов по сравнению с их противопоставлением на основании религиозных и этнических^{27}.

Завоевание османами империи установило новый порядок взаимоотношений этно-конфессиональных групп в регионе на основе иерархии: турки (и мусульмане вообще) в роли правящего сословия; греки в качестве второго по значению, функционально управляющего в административной сфере и политически и духовно господствующего сословия в отношении православного населения региона (милета Рум), главным образом, славян; все остальные этносы и конфессии. Турецко-греческий союз, переживший века, являлся основой стабильности османского господства в регионе. В политическом плане это был союз Высокой Порты и исламской улеммы с Константинопольской патриархией и сложившимся позже слоем администраторов империи — греков-фанариотов. Верховная власть султана в качестве и султана османов, и ромейского императора, и халифа правоверных возвышалась над данной структурой, тяготея к военно-религиозным связям с улеммой.

Греческая имперская модель в наибольшей степени претендовала на исторический континуитет в отношении Византии, поскольку она не была обременена этно-институциональным порогом — и империя поздних Палеологов была греческой, и формально греческим был православный милет Рум. В течение долгого времени в политических воззрениях греческой элиты сосуществовали две империи: империя, узурпированная османами (и являвшаяся лишь одним из элементов более сложной модели общественно-государственной организации ими региона: султанат-империя-халифат) и «империя ромеев», «находящаяся в неволе» у турок, совпадающая с милетом Рум^{28} и представленная институтом Вселенской патриархии и всепроникающими структурами греков-фанариотов (особенно в Дунайских княжествах в 1711–1821 гг.)^{29}.

В историческом плане греки «не оправдали доверия» турок, не довольствуясь ролью второй нации в империи, господами славян и валахов в рамках милета Рум, и исходя из особых качеств своей духовной организации, не переставали претендовать на восстановление своего господства в империи. Залогом уравнивания греками их военного потенциала с османами для целей восстановления своей («Византийской») империи могла бы стать консолидация милета Рум как греческого квазигосударственного образования на основе духовной и этнической ассимиляции других этносов православной конфессии, главным образом, славян и валахов. При условии реальной угрозы физическому существованию этих этносов со стороны турок-мусульман такая стратегия могла иметь шансы на успех. Коль скоро такая угроза в действительности перед славянами и валахами никогда не стояла, попытки их эллинизции вызвали обратную реакцию и привели к возникновению еще одной грани балканского конфликта — греко-славянской, не уступающей по остроте конфликту обоих этих этносов с османами.

Главной задачей освободительного движения балканских народов было не просто абстрактное освобождение от политического и религиозного господства турок-османов, но и восстановление собственной государственности. В каких формах? Решение этого вопроса столь долго откладывалось балканскими и отечественной историографиями, что они пропустили «превентивное наступление» турецкой^{30}.

По нашему мнению, в течение периода 1821–1912 гг. на Балканах были предприняты три попытки восстановления «Византии»: греками, сербами и болгарами.

То, что Греческая революция 1821–1830 гг. была попыткой возрождения Византии и лишь под влиянием разности потенциалов греков и турок, расхождения взглядов идеологов освободительного движения и подходов великих держав к проблеме греческой независимости закончилась созданием малого независимого государства, а не обширной грекославянской империи, давно признано историографией. Литература об эллинизме, как о причудливом симбиозе националистической и универсалистской идеологий, поистине необъятна.

Ввиду особой важности проблемы идеологии эллинизма в балканском конфликте, ее агрессивной, ксенофобской природы и антиславянской, и особенно антиболгарской, направленности автор планирует посвятить этой теме специальную статью. Здесь отметим только, что второй комплекс предпосылок Балканских войн — этно-психологического характера в сопоставимой степени проявлялся в отношениях как между турками и христианами, так и внутри христианского лагеря. Особую остроту этот комплекс неприятия приобрел в греко-болгарских отношениях. Начало ему в 1830 г. положил «тезис Фалмерайера», концепция баварского ученого Я. Фалмерайера, согласно которой население современной ему Греции являлось в этническом отношении славянским и албанским, а вовсе не прямыми потомками древних эллинов^{31}. Попытки греков преодолеть негативные для них идеологические последствия выдвижения тезиса Фалмерайера придали политической практике эллинизма характер информационно-психологической войны. Но это, как уже отмечалось, тема отдельной статьи.