Силин: Кроме того, сведения, мною почерпнутые от старого повара Сидора, известного во всей губернии и принадлежащего генеральше Кислозвездовой…
Дон-Мерзавец: Извините, что я перебью вас. Скажите, пожалуйста, неужели нельзя ее вылечить?
Силин: Говорят, будто можно. Здешний дворянин Керстен, посвятивший себя магии и с необыкновенною пользою читающий «Ключ к таинствам натуры» Экартсгаузена, объявил третьего дня на бале у губернатора, что исцеление Кислозвездовой не только возможно, но рано или поздно неминуемо совершится.
Дон-Мерзавец: Лучше поздно, чем никогда.
Силин: Поверите, что лишь только Керстен сказал, как все, не выключая самого губернатора, конечно, из человеколюбия к дворянке, завыли в один голос: скажите, скажите нам, дворянам одной с ней губернии! Хладнокровный Керстен, нимало не смутясь, продолжал кратко, но знаменательно: «Любовь, одна любовь может все поправить». Вам покажется странно, но верьте истинному Богу, что с того самого вечера Керстен пропал, и только в бритвенном ящике найден небольшой кусочек пергамента, на коем корявым почерком было начертано: «В день исцеления немой вдовы генерала Кислозвездова откроется, кому принадлежит Финик».
Дон-Мерзавец: Финик? какой финик?
Силин: Я забыл вам сказать, что на другое утро после пропажи Керстена полициймейстер при утреннем рапорте донес губернатору, что в младшем классе гимназии был усмотрен никем дотоле не виданный воспитанник Ванюша и что на спрос об нем начальства все единогласно отозвались, будто это всем известный Финик. Так с тех пор он и слывет во всем городе под этим названием.
Дон-Мерзавец: Несказанно обязан вам и благодарен за добрые советы, равно как и за сообщение столь интересных вещей. Но извините, пожалуйста… я сию минуту возвращусь. (Поспешно убегает.)
Силин: Куда это вы? куда? Не слышит. Убежал. Воспользуюсь его отсутствием и сбегаю за гармоникой. (Уходит.)
Силин: Прекрасно! Я дорогою сочинил песенку в честь моей гишпанки. Начнем.
Ослабелла (нежно): Благодарю тебя, русский! благодарю! спой другой куплет!
Силин: Сейчас. (Поет)
Силин: Завтра же на выборах я предложу господам дворянам исключить из своей среды эту немую, но сладострастную генеральшу.
Действие III
Силин (входит в мундире): Воображаю, как все на выборах удивятся, когда узнают, что я женюсь на Ослабелле! Французский язык я уж выучил хорошо, а с помощью будущей супруги моей буду знать и гишпанский. Я уверен, что опять меня и на это трехлетие выберут в предводители, и вот почему. Говорят, будто иностранцы много что-то начали писать о нашем любезном отечестве; кто же другой в состоянии будет переводить дворянам все, что об них печатается? Разумеется, я, и никто более! Или опять случится заехать сюда какому-нибудь именитому иноплеменному путешественнику, кто будет показывать ему богоугодные заведения и другие примечательности города? (Самодовольно) И тут я! Словом, нигде без меня не обойдутся. (После некоторого молчания) Жаль только, что в эти выборы у меня одним шаром меньше. Впрочем, что за беда! Генеральша Кислозвездова пропала, да, кроме того, я уже предложил исключить ее из нашей среды.
Керстен (входит также в мундире): Доброго утра!
Силин (удивленный): Как? Это ты, Керстен? Откуда, и давно ли? Ты молчишь? Ты, кажется, в волнении.
Керстен (желая скрыть свою радость, в сторону): Погоди, голубчик, будешь и ты в волнении. (Притворно) Силин! Евдоким Петрович! Мне поручено сообщить тебе, что ты более не предводитель!
Силин: Неправда, этого быть не может! Для чего же я выучился по-французски?
Керстен: Это уже твое дело, а предводителем избран…
Силин (в волнении): Кто?
Голос из оврага: Не печалуйся! Сильва-Дон-Алонзо-Мерзавец, муж генеральши Кислозвездовой, – вот кто предводитель.
Силин (в испуге): Ты слышал? Чей это голос?
Керстен: Не знаю; это, кажется, из оврага. Впрочем, вот тебе адрес от дворян, прочти его.
Силин (читает): «Евдоким Петрович! последние дни трехлетнего служения вашего омрачились поступками, препятствующими вам быть выбранным предводителем, несмотря на оказанные вами неимоверные успехи во французском языке. Генеральша Кислозвездова, которой, по воле неба, возвращен дар слова по случаю вступления ее в брак с Доном-Мерзавцем, принявшим русское подданство и признанным дворянином нашей губернии, обвиняет вас в следующих, не согласных с вашим званием, четырех пунктах. 1-е: Вы оставались хладнокровным зрителем ее бедственного положения и не поняли, что слово пенсион означает пенсию, а не школу. 2-е: В похищении ею, генеральшею, Дона-Мерзавца вы видели увлечение страсти, тогда как положительно знали предсказание Керстена, что лишь любовь может исцелить ее от немоты. 3-е: Предложением об исключении из дворянского сословия сей генеральши вы явно показали пренебрежение к высокому чину, дарованному ее покойному мужу высочайшею властию, и 4-е: Оказанное вами предпочтение перед дворянками нашей губернии заезжей гишпанке Ослабелле и желание вступить с нею в брак не только оскорбляет все наше благородное сословие, но явно доказывает намерение ваше изменить отечеству посредством передачи ей плана нашего города». (При последних словах он роняет бумагу и остается в задумчивости.)
Кислозвездова: Благодарю вас, господа, благодарю! Душа моя полна чувств; не знаю, кому их передать; наконец окончились мои страдания, и я снова говорю. От радости я не могу прийти в себя, ниже поверить этому счастию. Ущипните меня, ради бога, чтобы я видела, что все это не во сне. (Все поспешно к ней подбегают и щиплют ее; она громко кричит) Ах! довольно! верю, верю! (Плачет.) Да, господа, вам трудно понять то, что я испытала! В течение пяти лет не быть в состоянии сказать слова, даже попросить тарелку супа. О, это ужасно! (Громко рыдает.)
Керстен: Итак, пророчество мое сбылось: она заговорила!
Силин: Сбылось, но не совсем. На пергаменте, найденном в вашем бритвенном ящике, было написано, что в день исцеления генеральши Кислозвездовой откроется, кому принадлежит Финик!
Все: Да, да! это правда!
Керстен (торжественно выступает вперед и поет):