Ослабелла: Мой опекун совершенно прав; я Ослабелла не только с дороги, но и с рождения; более же всего я проголодалась.
Силин (в большом волнении): Боже мой! как хороша сия чужестранка, несмотря на странность ее имени и на некоторую мужественность ее загорелого лица. (С уверенностью в справедливости своего мнения, обращаясь к Ослабелле.) Готов прозакладывать миллион ефимков, что подобного вашему нет ни одного лица между предводительствуемыми мною дворянами. Однако я совсем и забыл про саго. Эй! кто-нибудь!
Любовь (входя): Вы звали?
Силин (глядя на Ослабеллу): Гам – душа!
Ослабелла (глядя на него): Как страстно смотрит на меня этот человек.
Силин: Гом – человек. Боже всемогущий! что за глаза у нее! Это не глаза, а самые крупные шпанские вишни. (Вспомнив) Сериз – вишня.
Любовь (дергая его за руку): Евдоким Петрович! вы звали меня.
Силин (не слушая ее): Патисериз – пирожное.
Ослабелла: Однако ж позвольте и нам, в свою очередь, узнать имена ваши; ибо, согласитесь сами, странно пользоваться гостеприимством и есть саго, принадлежащее людям, имена коих нам неизвестны.
Силин (с жаром): Что в имени тебе моем?
Дон-Мерзавец: Оно правда, что имя звук пустой, но все же нам необходимо, чтобы знать, кого благодарить за саго.
Силин: Это мне следует принести благодарность вам!
Ослабелла и Дон-Мерзавец (вместе): Не нам, не нам, а имени твоему!
Силин (тронутый): Чужестранцы! ваши слова расшевелили в моей груди самые заветные патриотические чувства. Да будет над вами благословение свыше! (Утирая слезы) Имеем честь рекомендоваться: Любовь и Силин.
Действие II
Силин: О обворожительная гишпанка, рожденная на берегу какого-нибудь Гвадалквивира! ты с ума свела несчастного смертного предводителя. Что за ножка! что за щиколка! Господи! для чего я предводителем здесь, а не там, где в каждом доме чугунные перила и где с каждым движением женщины слышны звуки кастаньетов!
Кто там? а, это ее спутник. Странно, однако, что путешествие верхом не утомило его. Который раз я его вижу так поспешающим. (После некоторого молчания) Справедливо сказано в какой-то книжке, что любовь делает человека поэтом. Попробую я сочинить песню в честь обольстительной гишпанки. Жаль, что нет гитары! впрочем, все равно, принесу из кухни гармонику. (Идет и сталкивается с Доном-Мерзавцем.) А, вы не спите?
Дон-Мерзавец: Проклятые насекомые не дают мне покоя, и я беспрерывно выбегаю, чтобы на свободе отдохнуть немного.
Силин: А я, скажу вам откровенно, был очень удивлен, ибо знал достоверно, что саго было приготовлено на красном вине.
Дон-Мерзавец: Скажите, пожалуйста, кто это? Всякий раз, как я выбегаю из дому, она, проходя невдалеке от меня, сладострастно смотрит и делает какие-то знаки. Смотрите, – вот опять… и еще… и еще…
Силин: Не тревожьтесь. Это всем известная генеральша Кислозвездова, вдова, здешняя помещица и дворянка.
Дон-Мерзавец (видимо интересуясь): Ах, расскажите, пожалуйста, расскажите!
Силин: С моим удовольствием, и могу вас уверить, что вся дрянь, какая есть у меня на душе, будет сейчас на языке.
Дон-Мерзавец (ударяя себя в грудь): Здесь сохраню признательность к вам за ваше участие к заблудшему иностранцу!
Силин: Вот в чем дело: вы жестоко ошибетесь, если подумаете, что генеральша Кислозвездова не умеет говорить от природы; напротив, она со смертью мужа своего лишилась употребления языка.
Дон-Мерзавец: Признаюсь, я никак этого не полагал.
Силин: Всевозможные медицинские пособия оказались тщетными и только истощали вдовий кошелек. Видя ее немощь, пекущееся о нас начальство сделало представление об увеличении пенсиона удрученной вдове. Странная, однако, судьба постигла это представление. Высшие власти, усмотрев с одной стороны, что вдова немая, а с другой – ходатайство об увеличении ей пенсиона, ответили на представление: «Поелику мудрено следить за направлением, которое может давать своим воспитанницам немая вдова заслуженного генерала Кислозвездова, то, во избежание, чтобы преподаваемые ею, движением собственных рук, советы не могли быть перетолкованы воспитанницами ее в ущерб нравственности и интересам правительства, сие последнее не только не находит возможным увеличить размеры ее пансиона, но даже следует немедленно закрыть прежде имевшуюся школу». Эту бумагу, яко предписание начальства, я выучил наизусть. Так вот почему она осталась без пенсиона. Впрочем, у нее еще есть небольшое состояние, почему она и не утратила помещичьих прав и обыкновенно на выборах отдает мне свой шар.
Дон-Мерзавец: Она мне сейчас показывала.
Силин: Кого?
Дон-Мерзавец: Шар.