История частной жизни. Том 5: От I Мировой войны до конца XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Многие деревенские дома состояли всего из одной комнаты, где разводили огонь, готовили пищу и спали. Врачи, изучавшие в начале XX века ситуацию с гигиеной сельских домов, например, в Морбиане или Йонне, дают нам описание этих общих комнат: иногда в них было до четырех кроватей, в которых люди спали минимум по двое[25]. Только в домах самых зажиточных фермеров есть еще одна комната. В начале века и в особенности в период между войнами появление одной или двух дополнительных комнат в деревенских домах говорило о том, что дела хозяев шли неплохо. О том же говорят и размеры помещений: описаны дома поденщиков, состоявшие из двух маленьких комнат, и богатые фермы, размеры помещений в которых весьма внушительны. Конечно, если принять во внимание их многофункциональность, они не велики: в Йонне в среднем всего лишь 25 квадратных метров.

Городские дома были более разнообразны. Часто, однако, они тоже состояли из одной или двух смежных комнат, одна из которых, конечно же, была кухней. В 1894 году 20% населения Сент-Этьена, 19% — Нанта, 16% — Лилля, Лиона, Анжера или Лиможа жили в домах, где была всего одна комната. Жан Геенно в своих воспоминаниях дает нам живую картину подобного жилья: «У нас была всего одна комната. Там работали, ели, иногда по вечерам даже принимали гостей. Вдоль стен стояли две кровати, стол, два шкафа, буфет, газовая плита, по стенам были развешаны кастрюли, рядом — семейные фотографии, портрет царя и президента Республики. <…> Через всю комнату были натянуты веревки, на которых всегда сушилось белье. <…> Под высоко расположенным окном была обустроена „мастерская“ — стояла мамина швейная машина, отцовский сундук и большой бак с водой, в котором всегда плавали обувные заготовки и подошвы»[26]. И это была сравнительно неплохая ситуация, поскольку речь идет о недавно построенном доме в маленьком городке. Старые дома в крупных городах были гораздо теснее.

Перенаселенность была правилом; впрочем, сам Жак Бертильон считал, что порог перенаселенности составлял два человека на комнату. Согласно переписи от 1906 года, 26% жителей городов численностью 5000 человек проживали в комнате более чем по двое, 36%— по двое или, во всяком случае, более чем по одному, 16,8% — по одному и лишь 21,2% жителей располагали более чем одной комнатой на человека[27]. В шахтерских поселках в конце XIX века жили посвободнее — в среднем семья располагала тремя комнатами площадью 70 квадратных метров; так было, например, в домах шахтеров угольной компании Анзен. Но эти немногочисленные дома для рабочих задумывались буржуазией на основании норм, казавшихся им очевидными: понятно, что такие дома выделялись на фоне тесноты и скученности городского народного жилья. Отделение рабочего пространства от жилого делало жилье более просторным.

В общих чертах так обстояли дела на протяжении всей первой половины XX века. В 1949 году Мишель Куост описывает квартал Сен-Совер в Руане, Леон Фрапье — дома бедняков в Бельвиле в 1900 году, Жак Вальдур проводит анкетирование вскоре после I Мировой войны. Их описания очень схожи. Этому есть простое объяснение: с 1919 по 1940 год строили очень мало жилья, всего лишь два миллиона квартир и домов. Регулирование арендной платы, введенное в послевоенное время для защиты квартиросъемщиков и замедления роста цен, привело к тому, что у собственников пропал интерес к строительству доходного жилья, разве что для буржуазной клиентуры. Было бы полезно вмешательство некоммерческих социальных организаций, однако конторы, созданные по закону от 1912 года и сдававшие дешевое жилье, не имели достаточного финансирования, чтобы обеспечивать жильем всех нуждающихся. Кое-что все же было сделано: построено 200 000 дешевых домов и квартир, строительство которых финансировалось по закону Лушёра^{12} (1928), небоскребы Вилёрбана, парижские дома на бывших фортификационных сооружениях, но в целом квартирный вопрос, возникший в конце XIX века, не был решен и в начале 1950-х годов. Для городского жилья XX век еще не наступил.

Естественно, уровень комфорта в квартирах за первую половину века практически не изменился. Единственное важное новшество — электричество: в 1939 году оно было проведено почти во все деревни, а в городах повсеместно. А вот с водой дело обстояло хуже. В Руане, в районе Сен-Совер более чем в половине многоквартирных домов не было водопровода, точнее — более чем в 1300 из 2233 в 1949 году[28]. Общественными колодцами и водоразборными кранами на улицах все еще пользуются часто. На многих улицах нет канализации. Санитарное оборудование более чем рудиментарно. Конечно, нет никаких ванных комнат там, где даже кран с холодной водой над мойкой был редкостью. Никаких уборных в квартирах, все те же выгребные ямы во дворах и грязные сортиры на лестницах. Никакого центрального отопления, а иногда никакого отопления вообще.

Перепись населения, проведенная в 1954 году, демонстрирует нам поразительно архаичный образ французского жилья. Из 13,4 миллиона домов и квартир лишь чуть больше половины (58,4%) имеют водопровод; только в четверти есть туалет внутри дома (26,6%); ванная комната или душ есть лишь в каждом десятом жилище (10,4%) и в стольких же — центральное отопление. Даже принимая во внимание составляющие значительную долю в общем количестве жилья сельские дома, куда современные удобства приходят с большим опозданием, с трудом можно представить себе, что от того времени нас отделяют лишь сорок лет.

Надо сказать, что с начала 1950-х годов жилье французов беспрецедентным образом изменилось. В 1953 году построено более 100 000 квартир и домов, в 1959-м — более 300 000, в 1965-м — более 400 000. В период с 1972 по 1975 год ежегодно вводится в строй более 500 000 новых домов и квартир: это больше, чем за весь период между двумя мировыми войнами. Начиная с 1953 года этот процесс стимулировался властями, в результате чего в середине 1960-х годов частный капитал снова стал инвестировать в строительство и сдача жилья в аренду снова стала рентабельной. В строящихся домах требовалось соблюдать определенные нормы размера и планировки квартир, а также их оснащение удобствами. Несмотря на то что эти нормы многократно пересматривались, их общая логика ясна. Жилая комната не может быть менее девяти квадратных метров. В квартире, помимо кухни, должна быть общая комната, спальня родителей и по крайней мере одна комната на двух детей, уборная, ванная, центральное отопление — индивидуальное или коллективное. Таковы минимальные нормы для HLM^{13} (социального) и льготного жилья. Они широко применяются при строительстве нового жилья на окраинах городов. До появления пригородных коттеджей это будет настоящим прыжком в современность для миллионов французов. Строительство новых домов дает большей части населения, с некоторыми оговорками, доступ к комфорту, который раньше имела только буржуазия. Это беспрецедентная демократизация жизни.

Результаты ее весьма впечатляющи. Уже в 1973 году, то есть менее чем двадцать лет спустя после неутешительной переписи населения 1954 года, жилье французов состояло в среднем из 3,5 комнат, площадь каждой в среднем равнялась 20,1 квадратного метра; на каждого члена семьи в среднем приходилось 24,6 квадратного метра. Разумеется, жилье рабочих было несколько хуже, но и они располагали 18,6 квадратного метра на человека. В исследовании 1953 года Поль-Анри Шомбар де Лов называл критическим порогом площадь в 14 квадратных метров на человека и констатировал, что в Париже лишь одна из десяти семей рабочих достигала этого порога или перешагивала его[29]. Двадцать лет спустя в семьях рабочих на человека в среднем приходится на четыре метра больше.

Одновременно с этим современные удобства получили повсеместное распространение. В том же 1973 году в 97% квартир есть водопровод, в 70% — туалеты в каждой квартире (в 1982 году — в 85%), 65% имеют ванную комнату или душ и 49% — центральное отопление (в 1982 году — 84,7% и 67,5% соответственно). Квартиры «со всеми удобствами», в которых одновременно есть и водопровод, и туалет, и как минимум один душ, составляли 9% в 1953 году и 61% в 1973-м. В то же время пожилые люди и сельское население продолжали жить без удобств. 1954 год — своеобразная веха, начиная с которой получил распространение прогресс.

Надо сказать, что количественные изменения повлекли за собой качественные. Чем большей площадью располагает человек у себя дома, тем лучше становится его жизнь. Увеличение жилой площади квартир привело к увеличению количества комнат, в результате чего они стали функционально специализироваться. Выстраивается новая конфигурация домашнего пространства, и появляется важнейшее новшество, по крайней мере для людей из народа: каждый член семьи отныне имеет право на свою собственную частную жизнь. Таким образом, в частной жизни семьи выделяется частная жизнь индивида.

Индивидуальное пространство

До этой жилищной революции частная жизнь каждого человека протекала на глазах у остальных членов семьи. Стена частной жизни отделяла домашний мирок от публичного пространства, то есть от посторонних. Но за этой стеной, кроме как в буржуазной среде, на частную жизнь каждого отдельного индивида места не хватало.

Сегодня лишь с большим трудом можно представить себе, какое давление оказывала семья на каждого своего члена. Не было никакой возможности скрыться от чужих глаз. Родители и дети ежедневно жили буквально друг у друга на голове. Туалет в обязательном порядке совершался под взглядами родственников, которым предлагалось отвернуться, чтобы никого не смущать. Вот как, к примеру, было в шахтерской среде, до тех пор пока угольные компании не оборудовали душевые: горняк возвращался домой, где его ждала лохань с горячей водой, которую жена нагрела для него на плите. Он мылся прямо в общей комнате, жена ему помогала. На ферме дела шли не лучшим образом: омовения совершались в общей комнате или во дворе; впрочем, мылись нетщательно и никогда не мыли все тело целиком.

Так же обстояло и со сном. В одной комнате и даже в одной кровати спало по несколько человек. Мишель Куост описывал восторг мальчишек, вскоре после окончания I Мировой войны приехавших в лагерь на каникулы и увидевших кровати: «Ух ты, отдельная кровать — каждому!» Его это не удивляет: «Довольно часто в домах бывает всего одна кровать. В ней спят вдвоем, вчетвером, впятером, а иногда и больше»[30]. В деревнях ситуация ничем не отличалась от городской: Пьер-Жаке Элиас делил с дедом кровать, стоявшую в общей комнате. В 1947 году двое этнологов, изучавших население в департаменте Нижняя Сена, констатируют те же факты и с негодованием людей, пришедших из совершенно другого мира, пишут о четырехлетием ребенке, который спит в одной постели с родителями[31]. И подобных примеров можно привести множество.

В таких условиях очень трудно было иметь какие-то личные вещи, разве что те, что помещались в карманах или в сумке. В этой тесноте трудно было создать себе собственный уголок. От близких ничего нельзя было скрыть: малейшее недомогание моментально становилось всем известно, и любая попытка изолироваться тут же вызывала подозрения.

Таким образом, понятие приватности было к этой ситуации неприменимо. Секс, для которого в буржуазных семьях существовали специальные помещения: супружеская спальня, будуар, на худой конец, альков, то есть отделенная часть общей комнаты, — здесь нельзя было скрыть. О том, что у девушки менструация, знали все, а в семьях шахтеров эти дни отмечались на приколотом кнопкой календаре, висевшем в кухне. Что касается секса, то им занимались либо на стыке частного и публичного пространства, в сумерках, в кустах, прилегающих к танцплощадке, или же на глазах у членов семьи. «Нет ничего аморального в том, что все или почти все население дома спит в одной и той же комнате, — писал в 1894 году один специалист по сельской жизни. — Напротив, благодаря этому осуществлялся взаимный контроль <…>. Конечно, это нарушает приличия, но не в такой степени, как это кажется людям, привыкшим жить в отдельных комнатах»[32]. А Леон Фрапье рассказывает об одной паре, проживавшей вместе с детьми в маленькой комнате. Перед тем как заняться любовью, родители выставляли детей на лестницу, и те покорно сидели на ступеньках в ожидании момента, когда их позовут обратно[33]. То обстоятельство, что Фрапье приводит эту пару в качестве образца скромности и деликатности, говорит о том, что родители в большинстве своем не прятались от детей в такие моменты; в результате, отмечает историк, проблемы сексуального воспитания детей и подростков до начала 1960-х годов не существовало.

Как мы видим, в начале века частная жизнь огромного большинства французов в силу обстоятельств была неотделима от жизни семьи. В народной среде индивиду лично не принадлежало почти ничего, разве что какие-то мелочи, полученные в подарок: нож, трубка, четки, часы, украшение, туалетный несессер или принадлежности для шитья. Все эти пустяки имели очень большую символическую ценность для хозяина — только эти вещицы он мог рассматривать как свои собственные.

Такая же связь существовала у крестьянина с его домашним животным: коровы, собаки, лошади имели собственное имя и своего хозяина. Мы видим, что привязанность современных людей к коту или пуделю мало чем отличается от отношения крестьян недавнего прошлого к своим животным.

Частная жизнь была полна секретов. Семейные тайны охранялись даже от детей. Личные секреты — мечты, желания, страхи, сожаления, мимолетные или навязчивые мысли — в основном оставались несформулированными. Поэтому важна была фигура кого-то из посторонних людей, кому можно было бы доверить свои тайны. Речь не идет о враче: к нему обращались очень редко, лишь в тяжелых случаях, и его визит не располагал к доверительным разговорам. Некоторые, особенно женские тайны доверялись медицинским и патронажным сестрам; такие беседы велись на нейтральной территории — в поликлиниках, которые в первой половине XX века открывались повсеместно. Однако больше всего о частной жизни людей знали нотариусы и священники. Нотариус был в курсе семейных дел крестьян и буржуазии, мелкой и крупной: браки, покупки, продажи, аренды, разделы имущества и договоры дарения. Священник же исповедовал — особенно женщин — и без колебания задавал самые личные вопросы. Бедняки, у которых не было никакого имущества, неверующие, а также верующие, но не желающие, чтобы священник вмешивался в их частную жизнь, — это было одной из фундаментальных причин антиклерикализма, — держали свои тайны при себе и прятали свою частную жизнь за монотонностью повседневного труда.

Частная жизнь буржуазии была гораздо разнообразнее. В этой среде у человека было больше личного пространства: своя кровать, своя комната, свой собственный туалетный столик, а вскоре и ванная комната. У буржуа было больше возможностей завязать доверительные отношения: помимо нотариуса и священника, у него были слуги, семейный врач, который знал одновременно всех членов семьи и каждого в отдельности и с которым можно было поговорить наедине; в этой среде было гораздо больше общения с друзьями и родственниками: на досуге встречались с дядей, тетей, крестным отцом или крестной матерью, школьным другом или подругой… У лавочников и ремесленников не было для подобных вещей ни времени, ни места; их частная жизнь не сильно отличалась от частной жизни крестьян, хотя денег у них было больше. Мелкие буржуа — конторские служащие, коммивояжеры, бухгалтеры, фининспекторы, учителя, — чьи доходы не позволяли им подняться над народными массами, в то же время имели гораздо более насыщенную частную жизнь. Они составляли некую промежуточную категорию, о нравах которой нам бы хотелось узнать побольше.

В этой ситуации вполне можно утверждать, что изменения в жилищных условиях огромного большинства французов произвели в их жизни настоящую революцию. В современных квартирах со всеми удобствами, с достаточным количеством изолированных комнат каждый член семьи может иметь свой личный угол. С установлением Народным фронтом сорокачасовой рабочей недели и предоставлением каждому оплачиваемого отпуска у людей появилось свободное время и возможность жить в этом новом для подавляющего большинства собственном пространстве. Семейная жизнь как таковая протекает теперь в определенные часы — например, воскресные семейные обеды, и в определенном месте — в кухне или в помещении, которое в послевоенные годы архитекторы назовут английским словом living-room, общей комнатой. В жизни человека можно теперь выделить три неравные части: публичную — в основном речь идет о работе, семейную и личную.

Частная жизнь в ходе XX века диверсифицируется и расширяется, выходит за рамки домашнего мира. Право на частную жизнь подразумевает также возможность выхода из дома.

Владение автомобилем становится обычным делом: в 1981 году автомобиль имеют 88% семей (среди семей рабочих–84%), а 27% семей владеют двумя машинами (среди рабочих семей владельцы двух автомобилей составляют 17%); по всем слоям общества распространяются поездки на автомобиле на работу, которые позволяют людям вырваться из домашнего мирка. Иногда хозяева автомобилей — тоже своего рода личного пространства — чрезмерно привязаны к ним. Благодаря автомобилям, но также и развитию прочих видов транспорта свободное время, отвоеванное у работы, проводится в самых разных местах, люди заводят весьма свободные отношения. То, что раньше было доступно лишь буржуазии, открывается и остальным слоям населения. Дружба, завязавшаяся на отдыхе в горах, или страстные курортные романы — одно из новшеств XX века, парадокс, который мы будем рассматривать чуть позже: частная жизнь уходит из домашнего мирка и проникает в анонимные общественные места.

Таким образом, расширение личного пространства в домах привело к смене образа жизни и власти в семьях.

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ПРОТИВ СЕМЕЙНОГО УКЛАДА

Традиционная власть

Право индивидов вести частную жизнь так, как они пожелают, — явление новое. До начала 1950-х годов частной жизни во Франции не удавалось выйти из-под контроля общества: пресловутая «стена» была привилегией буржуазии.

Ничто не иллюстрирует этот постулат лучше, чем отношение общества к брачной ночи. Ночь, спальня, постель, которую молодожены, как правило, делят впервые, — что может быть более интимным? В буржуазной среде место проведения первой брачной ночи хранится в тайне, за соблюдением которой тщательно следят, как и маршрут свадебного путешествия.

В народной среде, как в крестьянской, так и в рабочей, напротив, обычай велит гостям явиться под утро к молодым супругам и принести им завтрак: смесь из белого вина, яиц, шоколада и печенья в ночной вазе. Мы видим в этой традиции вмешательство окружающих в самый интимный момент жизни, который только можно вообразить. Однако в этих слоях общества, где семейные ценности являются главными, очень важно убедиться в том, что брак был консуммирован. Когда семья является базовой ячейкой общества, супружеский союз должен быть публичным.

Семья достаточно жестко контролировала каждого своего члена. Муж был главой семьи; замужняя женщина не могла без его разрешения открыть на свое имя банковский счет или управлять своим собственным имуществом. Именно муж осуществлял родительскую власть. Спустя долгое время законы от 1965 года о браке и от 1970 года об опеке юридически устранили неравенство мужа и жены. По факту же в некоторых регионах в разных слоях общества между мужчиной и женщиной было больше равенства. Этнолог Сьюзен Роджерс отмечает, что в одном лотарингском городке (но не в авейронском) реальная власть принадлежит женщинам: их слово является решающим не только в вопросе женитьбы сына или замужества дочери, но и в таком публичном деле, как выдвижение кандидатуры мужа на должность мэра. Главное — соблюдать «приличия» и при соседях, детях и родственниках оставлять мужу роль «патрона»[34].

[25] Guerrand R.-H. Les Origines du logement social en France. Paris: Éd. Ouvrières, 1966.

[26] Guéhenno J. Op. cit. P. 57–58.

[27] Guerrand R.-H. Op. cit. По статье Ж. Бертильона в Revue d’hygiène et de police sanitaire (май 1908). P. 377–399.

[28] Quoist M. La Ville et l’Homme. Paris: Éd. Ouvrière, 1952.

[29] Chombart de Lauwe R-H. La Vie quotidienne des familles ouvrières. Paris: Éd. du CNRS, 1956.

[30] Ibid. P. 64–65.

[31] Bemot L., Blancard R. Neuville, un village français. Paris: Institut d’ethnologie, 1953.

[32] De Foville A. Les Maisons types, 1894. Цит. по: Cuerrand R.-H. Op. cit. P. 218.

[33] Frapié L. Op. cit.

[34] Rogers S. C. Female forms of power and the myth of male dominance: a model of female male interaction in peasant society // American Ethnologist. Nov. 1975. T. II. No. 4. P. 727–756.