История частной жизни. Том 5: От I Мировой войны до конца XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тем не менее не все рабочие соглашались через трудовой договор вступить в столь неравные личные отношения. Если некоторые из них, воспитанные в традициях благодарности и уважения или в силу воспитания или привычки, соглашались стать этакими «большими детьми» — выражение встречается в записях хозяев предприятий, — то другие, количество которых в конце XIX века росло, отказывались от такой зависимости. Для республиканцев все люди равны; не этому ли учит школа? Для рабочего снисходительная благосклонность патрона так же невыносима, как для буржуа в 1789 году — отношение к нему аристократа. Рабочие согласны быть наемными работниками у патрона, но не его вассалами. Для них завод не большая семья. Это вопрос личного достоинства.

Трудовой договор, предполагавший вступление рабочего в частную сферу патрона, превращал неизбежные конфликты интересов в личное противостояние. Стачка задевала патрона лично: разве могут бастовать дети или слуги? Забастовщики не ограничиваются выдвижением каких-то требований — они оспаривают авторитет «отца завода», рвут связи, перестают быть зависимыми от него. Вот почему профсоюзные деятели начала века придают стачке такое значение: она воспитывает, закаляет, увлекает и созидает[21]. Повышение заработной платы, которого удалось добиться благодаря забастовке, имеет гораздо большую ценность, чем если вдруг патрон сам решил ее повысить, потому что, помимо материального, стачка приносит и моральное удовлетворение.

С этим начальники не могут смириться. Для них забастовка — жест неблагодарности, злонамеренности, неподчинения, даже «мятежа», как пишет один из них[22]. После забастовок Народного фронта один из патронов в департаменте Кот-д’Ор даже заставлял своих рабочих, желающих вернуться на службу, подавать такое прошение: «Мсье, мы очень сожалеем, что, устроив забастовку, плохо вели себя по отношению к Вам; просим простить нас и, приняв обратно на работу, позволить нам искупить вину образцовым поведением в будущем. Заранее благодарим. Заверяем Вас, мсье Маршаль, в нашем глубочайшем уважении»[23].

Становится понятным, почему в случае забастовки патроны так решительно сопротивлялись вмешательству властей и почему рабочие, наоборот, его настоятельно требовали: дело не только в том, что начальники полагали, что предприятие — «их дом», но и в том, что по закону от 1892 года арбитраж мирового судьи ставил хозяев предприятий и рабочих в равное положение, а это начальнику казалось столь же несуразным, как решать в суде разногласия с собственными сыновьями. Арбитраж переводил трудовой договор в публичную сферу, в то время как патрон пытался сохранить его сугубо частный характер. Рабочие же, не считавшие стачку чем-то личным или семейным, требовали судебного разбирательства. Эдвард Шортер и Чарльз Тилли продемонстрировали, что, несмотря на резко враждебное отношение профсоюзов к государству, забастовщики без колебаний обращались к нему за помощью. В период с 1893 по 1908 год 22% стачек были предметом судебного разбирательства. В 43,8% случаев эти разбирательства проводились по инициативе рабочих, в 46,2% — по инициативе мировых судей и почти никогда по инициативе хозяев предприятий. Что же касается властей, они мотивировали свое вмешательство заботой о поддержании общественного порядка. Забастовка часто обязывала власти защищать частные владения патрона силами полиции, но из-за его непреклонности беспорядки могли вырваться на улицу. Хоть власти и не оспаривали частный характер конфликта между рабочими и предпринимателем, они оправдывали свое вмешательство возможными последствиями этого конфликта для общества; как правило, дело решалось в пользу бастующих, патрон вынужден был идти на компромисс, потому что в противном случае власти могли лишить его своей защиты.

Первые изменения ненадолго произошли после 1914 года; во время войны на многих заводах трудовой договор перестал быть исключительно частным. Производство продукции для нужд войны интересует в первую очередь государство, которое откомандировывает на заводы молодых людей из армии; работодателем для последних является государство, а не патрон, и в отдельных случаях они подчиняются военным властям. Государство, в свою очередь, не может допустить, чтобы производство вооружений прерывалось забастовками. Мальви, министр внутренних дел, вмешивается в трудовые конфликты; Альбер Тома, министр вооружений, распоряжается создать арбитражные комиссии и провести выборы делегатов от цехов. Коротко говоря, в некоторых секторах промышленности война превращает трудовой договор в государственное дело; в этом вопросе, прежде сугубо частном, на первый план выходят интересы государства.

Вот почему война вызвала к жизни идею «возвращения стране» национальных богатств: в программе главного профсоюзного органа Франции — Всеобщей конфедерации труда — в 1921 году появляется термин «национализация», а не «коллективизация», «социализация» или «этатизация», и это не было случайностью. Идея отмены частной собственности в этом контексте не является итогом экономического анализа капитализма, а вызвана войной: некоторые виды Наемного труда представляют интерес для государства. Эта потребность исключительно велика на железной дороге; идея ее национализации формулировалась уже накануне войны: железнодорожные компании так велики, что взаимоотношения рабочих и хозяев обезличиваются, железнодорожники работают в первую очередь для пассажиров, а не для начальства. Всем известны масштабные забастовки февраля и мая 1920 года: компании, готовые бороться с бастующими, вышли победителями, более го 000 железнодорожников было уволено, и государство не вмешивалось. Предполагалось, что, когда все недовольные будут изгнаны, работа сможет возобновиться на прежних условиях. На деле же это оказалось невозможно: национализация, провалившаяся в 1920 году, была проведена в 1937-м без какого-либо серьезного сопротивления[24].

Решительный разрыв наступает с появлением Народного фронта. Захваты заводов в июне 1936 года вызывают в буржуазной среде настоящий скандал: это было отрицанием частной собственности, покушением на социальную роль патроната, его власть, и это возмущало даже сильнее, чем покушение на его экономические интересы. Вынужденные уступить, хозяева предприятий жаждали реванша. Историки вслед за современниками стали задаваться вопросом о смысле этих захватов: отсутствие требований экспроприации, интереса к бухгалтерской отчетности предприятий и отчаянные попытки запустить работу без участия хозяев говорят лишь о желании рабочих временно удержать завод под контролем в ходе переговоров. Это не самая удовлетворительная интерпретация, потому что в ней важнейший социальный конфликт в нашей истории предстает неким недоразумением — хозяева предприятий отказывались терять собственность, которую рабочие и не требовали.

Вся глубина конфликта становится понятнее, если положить в его основу трудовой договор, природу отношений между работодателем и наемным работником, а предприятие как собственность. Для хозяев то обстоятельство, что предприятия им принадлежат, придает трудовому договору исключительно частный характер. Для рабочих дело обстоит совсем по-другому. Для них завод, пусть даже и чья-то частная собственность, является публичной территорией, где они тоже чувствуют себя в некотором роде «дома». Цех не такая же частная территория, как спальня, поэтому трудовой договор носит общественный характер и является сделкой не между каждым наемным работником и его работодателем (что было бы утопией), а между профсоюзом и хозяевами предприятий. Важнейшее новшество — коллективность договора, и показательно, что это становится правилом лишь с приходом к власти Народного фронта, несмотря на то что соответствующий закон был принят в 1920 году.

В этой ситуации мелкие предприниматели особенно ощутили свою уязвимость. Они упрекали патронат крупных шахт, предприятий черной металлургии и машиностроения, подписавших Матиньонские соглашения^{9}, в предательстве их интересов; потребовали от Всеобщей конфедерации французских работодателей (SGPF) смены названия и статуса, чтобы иметь в ней больший вес; отказались подписывать со Всеобщей конфедерацией труда договор, касавшийся трудовых конфликтов и их разрешения, потому что видели в нем покушение на свободу предпринимательства. В тех вопросах, где патроны крупных предприятий готовы были пойти на компромисс, мелкие предприниматели проявили непреклонность. Дело в том, что на крупных предприятиях трудовые отношения в силу обстоятельств уже являются анонимными и обезличенными, за исключением отношений рабочих с мастерами и бригадирами. На мелких же предприятиях, напротив, трудовые отношения остаются личными, положение рабочего еще очень схоже с положением слуги. И вот именно это рабочие больше не хотят терпеть.

Лучше всего вклад Народного фронта в становление рабочего самосознания иллюстрирует история, которую я услышал от Бениньо Касереса, одного из деятелей движения «Народ и культура», который был в те времена рабочим в маленькой строительной фирме в Тулузе. Как-то раз в воскресенье он вышел подышать воздухом, мимо его дома проходил патрон. Они обменялись приветствиями, и патрон вдруг сказал: «Кстати, там стоит моя машина, будь добр, помой ее», — на что Касерес тут же ответил: «Извините, мсье, но это не предусмотрено коллективным договором».

Народный фронт вывел наемный труд из частной сферы в публичную. Вводится обязательная процедура решения трудовых конфликтов в суде; он же определяет зарплаты трудящихся. Прямо на предприятиях делегаты от цехов публично выносят на обсуждение проблемы, которые раньше держались при себе. Одновременно с этим, добившись сорокачасовой рабочей недели и оплачиваемых отпусков, рабочие обрели время на частную жизнь. С этой точки зрения современный статус частной жизни восходит к Народному фронту: начиная с этого времени становится предельно ясным не только то, что у каждого человека существует собственный дом и что он имеет право вести там свою частную жизнь, но и то, что производственное пространство — завод, мастерская или офис — является не чьей-то частной территорией, но пространством публичным, где не действуют нормы личных отношений.

Вишистское правительство восстановило не все патрональные привилегии. Обстоятельства требовали от него регулирования в области оплаты труда и в сфере распределения сырья; патрональные организации укрепились: фактически руководство предприятиями осуществлялось ими. Конечно, роспуск рабочих конфедераций лишил трудящихся коллективного представительства. Однако трудовая хартия в попытке реконструировать общественные отношения на основе частных ценностей парадоксальным образом приходит к созданию коллективной публичной структуры: общественных заводских комитетов. Хартия стремится уничтожить противопоставление патронов и рабочих и способствовать установлению согласия на производстве, в основе которого будет лежать предоставление социальных благ и привилегий в соответствии с патерналистским идеалом большой семьи. Но отныне ни патрон, ни члены его семьи, ни его уполномоченные и доверенные лица не могут принимать решения единолично; хартия доверяет эту задачу общественным комитетам, куда входят рабочие, служащие и представители администрации. На эти комитеты возлагается обязанность поддерживать уважительное отношение к ценностям частной жизни и способствовать тому, чтобы производственное пространство перестало быть объектом частной жизни хозяина предприятия^{10}.

Неудивительно, что после освобождения Парижа общественные комитеты переросли в заводские комитеты. Надо признать, что между общественными и заводскими комитетами есть два существенных различия: представители трудового коллектива выбирались и лишь профсоюзы могли представлять кандидатов на этих выборах. Однако полномочия заводских комитетов были не многим шире полномочий общественных комитетов, и их участие в организации производства — управление предприятием исключалось — быстро сошло на нет. Впрочем, на предприятиях, численность персонала которых не превышала пятидесяти человек, заводских комитетов не было: здесь трудовые отношения продолжают носить личностный характер, на них не представляется возможным создать общественные организации.

Таким образом, после войны начинается новый этап обезличивания трудовых отношений. Важность этого этапа подчеркивается национализацией, проводившейся в данный период, и тем, как хорошо она была принята общественным мнением. В дальнейшем (события 1968 года) требования самоуправления и закон о профсоюзных организациях на предприятиях еще больше углубили этот процесс.

Нет необходимости комментировать стремление к самоуправлению: совершенно понятно, что оно базируется на утверждении коллективного характера производства и в первую очередь ставит под вопрос не только принадлежность предприятия частному лицу, но и границы власти этого лица. Цель самоуправления — положить ей конец и передать ее трудовым коллективам. Таковы перспективы эволюции, которую мы описали выше.

А вот чтобы понять важность закона от 1968 года, касающегося профсоюзных органов на предприятиях, нужно начать с рассмотрения закона о профсоюзах от 1884 года, который ограничивался признанием за трудящимися индивидуального права вступать в профессиональные ассоциации, не предоставляя этим органам специфических прав в профессиональной области в полном смысле слова. Кстати сказать, закон от 1884 года легитимизировал не только профсоюзные организации производителей сельскохозяйственной продукции и рабочих, но и профсоюзы патронов. Конечно, профсоюзы располагали достаточными средствами для своего функционирования, конечно, они могли подавать в суд, но на предприятии они никакой роли не играли: закон 1884 года не давал им возможности быть посредниками между рабочими и работодателями. Поначалу профсоюз мог разве что представлять своих собственных членов, быть чем-то вроде их уполномоченного, но этим все и ограничивалось. Случалось даже, что патроны согласовывали с профсоюзом повышение зарплат исключительно для его членов, лишь бы не дать ему права на представительскую роль. Обязательным представителем всех рабочих профсоюзы, пусть и немногочисленные, сделал в конце концов суд. Коллективные трудовые соглашения распространяются повсеместно: они должны заключаться на всех предприятиях данной отрасли, даже там, где не существует ячеек подписавших их профсоюзов.

Признание за профсоюзами представительской функции не влекло за собой признания их прав на вмешательство в управление предприятием. Внутри предприятия профсоюз оказывался вне закона: такая деятельность, как распространение газет, сбор членских взносов, приглашение на собрания, считалась нарушением раз и навсегда установленных правил и неминуемо влекла за собой увольнение. Иначе говоря, профсоюз мог выступать от имени рабочих, но его существование в стенах завода могло быть лишь нелегальным. В частности, профсоюзам запрещалось назначать членов комитетов предприятия, которые избирались трудовым коллективом. Постановление от 1945 года предписало избирать комитет по представлению профсоюзов. Однако избирался он всеобщим голосованием, в то время как положение профсоюза оставалось неустойчивым и наличие его представителей на местах не приветствовалось. Лица, выдвинутые в комитет предприятия, не подпадали под неправомерные увольнения, но только если они не были профсоюзными активистами. Таким образом, заводские комитеты смогли только косвенным образом узаконить профсоюзы на предприятиях; им придавалась видимость легальности, что было далеко от полного и всестороннего признания.

И только закон от 1968 года наделил профсоюз определенным статусом, по крайней мере на предприятиях численностью более пятидесяти человек. Профсоюзные органы получили право иметь свой штаб, доску объявлений, а их активисты, защищенные законом от неправомерных увольнений, — право заниматься профсоюзными делами в рабочее время; время, отдаваемое профсоюзной деятельности, зависело от размеров предприятия. До 1968 года это было нарушением установленного порядка, а после принятия закона стало правомерным явлением.

В результате этой двойной эволюции труд вышел из частной сферы; работа на дому стала исключением из правил, даже если человек работал на себя; а наемный труд — это больше не работа на дому у нанимателя: это дело обезличенное, подчиняющееся формальным правилам и коллективному арбитражу; процесс наемного труда протекает отныне в обезличенном пространстве, где имеют вес выборные органы, а не только патрон.

Безусловно, эта эволюция шла не без трудностей. Частная жизнь, отделенная от процесса труда, различными способами пыталась проникнуть в сферу труда, о чем мы потом поговорим подробнее. Новое положение вещей не удовлетворяет в полной мере ни потребителей, ни производителей. То, что раньше защищало от проникновения патрона предприятия в частную жизнь работника, теперь стало рассматриваться некоторыми как закабаление со стороны бесчеловечной бюрократии. В обществе появилось стремление к гуманизации трудовых отношений, что, на наш взгляд, влечет за собой новую эволюцию и, не ставя под вопрос принадлежность труда к публичной сфере, предлагает новые нормы существующих в ней отношений.

Реванш частной сферы не очевиден, если не принимать во внимание, что частная жизнь изменилась сама по себе и в рамках семьи. Решительное отделение труда от семьи привело к глубоким переменам в частной жизни.

СЕМЬЯ И ИНДИВИД

На первый взгляд, эволюция семьи очевидна: семья потеряла свои «публичные» функции и сохранила лишь «частные». Часть когда-то доверенных ей задач постепенно перешла к коллективным инстанциям — обобществление определенных функций закрепляет частную жизнь за семьей. В этом смысле можно говорить о «приватизации» семьи^{11}.

При всей справедливости проведенного анализа надо признать его недостаточность. Семья, которая выполняет отныне лишь частные функции, теперь не та, что имела, помимо частных, функции публичные. Изменение функций влечет за собой изменение в сути: семья слабеет; приватизация семьи ведет к ее деинституционализации. Наше общество движется к «неформальной» семье. Однако надо сказать, что в лоне семьи индивиды получили право иметь свою автономную частную жизнь. Частная жизнь в некотором роде дублируется: в рамках частной жизни семьи выделяется частная жизнь ее членов. На горизонте мы видим одиночек, ведущих исключительно индивидуальную частную жизнь.

ПРОСТРАНСТВО ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ

Как правило, частная жизнь семьи, пары скрыта от общества глухой стеной. Граница между частным и публичным во французском обществе более ярко выражена, чем в англосаксонском мире. Например, во Франции не существует британской практики bed and breakfast, допускающей иностранцев в домашний мир. В XIX веке французы предпочитали отправлять детей в интернаты, если учебное заведение находилось слишком далеко от дома, а не селить их в семьях учителей или снимать им комнату у горожан, как это было принято в Германии. Коротко говоря, то, что происходит в домашнем мирке, является частной жизнью.

Таким образом, понять изменения, произошедшие в частной жизни в XX веке, можно, изучив эволюцию материальной жизни: история частной жизни — это прежде всего история пространства, на котором разворачиваются ее события.

Ослабление семейных связей

XX век — век освоения пространства, но не в том смысле, как это делали космонавты: французское население в массе своей завоевывало домашнее пространство, необходимое для частной жизни.

С начала века и вплоть до 1950-х годов наблюдался разительный контраст между образом жизни буржуазных и простонародных семей. У первых было достаточно места: были комнаты для приема посторонних, кухня и примыкающие к ней помещения, где жили служанки (одна или несколько), своя спальня для каждого члена семьи и нередко еще несколько комнат. Прихожая, коридоры надежно отделяли эти помещения одно от другого. Этим просторным квартирам, этим буржуазным домам противопоставлялось народное жилье. Рабочие и крестьянские семьи жили в одной комнате на всех, иногда в двух.

[21] Эта формула принадлежит генеральному секретарю Всеобщей конфедерации труда (Confédération Générale du Travail, CGT), впервые появилась в печатном органе LAction directe 23 апреля 1908 года; См.: Juttiard J. Clemenceau, briseur des grèves. Paris: billiard, 1965. P. 31.

[22] Выражение принадлежит M. Жаке, владельцу сталеплавильного завода в Клермон-Ферране. См.: Shorter Е., Tilly Ch. Strikes in France, 1830–1968. London: Cambridge University Press, 1974. P. 35.

[23] Это письмо было опубликовано в газете Le Peuple 21 августа 1936 года. Это был владелец заводов в Бразе, Жанлисе и Труане.

[24] Переговоры, в результате которых был достигнут компромисс 1937 года, проанализировал Жорж Рибейль.