История частной жизни. Том 5: От I Мировой войны до конца XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПЕРЕХОДНОЕ СОСТОЯНИЕ МЕЖДУ ЧАСТНЫМ И ПУБЛИЧНЫМ

Общественное пространство

Переход от частного к публичному часто бывает достаточно грубым: очень многие сталкиваются с этим каждое утро. Едва выйдя из дома, человек попадает в мир работы, принуждения, обязанностей. Он должен не опоздать на автобус, метро, поезд, не попасть в пробку. В противоположность домашней приватности, каждый поход на работу — это прыжок в безразличное, недружественное, даже враждебное публичное пространство; мы втискиваемся в переполненный вагон, радуясь, что прибудем «вовремя». Это не переход из одной сферы в другую, а скачок.

Такая ситуация свойственна большим современным городам, однако более половины французов (50,7% в 1982 году) проживают в городских агломерациях, насчитывающих по меньшей мере 50 тысяч жителей. Это одна из новых черт конца XX века. Разделенность работы и дома в городах вызывает необходимость в ежедневных перемещениях. В этом смысле публичная трудовая жизнь начинается в общественном транспорте, и использование личного автомобиля представляет собой попытку продолжить частную жизнь и сделать переход от нее к жизни публичной более плавным. Это редко удается; автомобильные заторы свидетельствуют о неэффективности этой попытки: коллективные правила дорожного движения, навязываемые частному транспорту, оставляют каждого индивида одиноким и безликим.

Квартал в старом понимании этого слова или небольшой городок сами по себе являются переходными пространствами. Квартал — понятие субъективное, каждый определяет его по-своему, в зависимости от маршрутов, которые он проходит по пути от собственного дома. Именно проходит пешком, потому что квартал — это территория, по которой ходят, в отличие от агломерации, по которой ездят на транспорте. Его пространство, как и пространство маленького городка или деревни, открыто для всех, в нем действуют устоявшиеся коллективные правила, а фокусом его является пространство закрытое — дом и квартира. Это публичное пространство, находящееся снаружи для тех, кто внутри.

Здесь все друг с другом знакомы. Особенности частной жизни каждого известны некоторому количеству людей, которых никто не выбирает, но которые в то же время не являются совсем посторонними. Речь идет о соседях. Вследствие ограниченности пространства все знают друг друга хотя бы в лицо. Незнакомец воспринимается как чужак. Как не вспомнить Марселя Пруста, рассказывавшего, как тетушка подолгу обсуждала с Франсуазой какую-то собачку, «которую она совсем не знает», или что за спаржу одна из соседок несет в корзине.

На самом деле мы видим здесь нечто большее, чем просто знакомство друг с другом, а именно социальные связи. Каждый житель квартала или городка извлекает из соседства некоторую пользу, если согласен играть по правилам. Он получает от других мелкие знаки внимания: улыбки, приветствия, что дает ему уверенность в том, что он существует, его знают, узнают, ценят, уважают. Иногда соседская забота идет дальше — люди беспокоятся, если, например, какая-нибудь пожилая дама не пришла за хлебом в привычное время. Однако чтобы пользоваться этим, надо соблюдать правила квартала, делать то, что принято, и не делать того, что не принято. Тот, кто не выполняет этого неписаного устава, подвергается не самой дружелюбной критике и в конечном счете исключается из сообщества: если не соблюдаешь правила, оказываешься вне игры.

Вслед за антропологом Пьером Майолем[55] можно назвать приличиями свод правил, которыми руководствуются соседи, общаясь между собой. Этими приличиями обозначается переходное пространство между частным и публичным. Никогда не знаешь, кого встретишь, выйдя из дома. Подобные встречи не носят частного характера: их не назначают по своему желанию, они протекают на глазах других и, как правило, бывают весьма банальны, разговоры ограничиваются «общими местами». Но этих контактов невозможно избежать, поэтому все знают, где и с кем живет тот или иной человек, кто его родители и дети. По его перемещениям понятно, идет ли он по магазинам, за детьми в школу или возвращается с работы. Здесь все полнится слухами, в особенности о том, что касается частной жизни соседей.

Выход за дверь своего дома означает риск. Приличия требуют прежде всего правильного представления себя. Это переходное пространство отмечено, по словам Майоля, некоторой театральностью, и там так или иначе все оказываются как на сцене. Окружающим следует показывать себя в положительном свете. По одежде можно многое понять, так как всем известно, как человек одевается обычно. «Вы сегодня прекрасно выглядите», — скажет торговец покупательнице, а через несколько минут прокомментирует всему кварталу: «Мадам X сегодня разоделась в пух и прах». Нужен благовидный повод, чтобы изменить своему обычному стилю в одежде, потому что всякое отклонение замечается, комментируется, интерпретируется. Так же дело обстоит с тем, кто ходит в гости к супругам и к кому ходят они сами, и с тем, что удается подслушать о семейной жизни соседей: скандалы не проходят незамеченными, иногда даже один из участников «спектакля» может привлечь весь квартал в свидетели и сыграть на этом в своих интересах. Покупки, совершаемые в пределах квартала, также обсуждаются, если покупается что-то необычное: купить бутылку вина в местой лавочке в воскресенье — нормально, однако, по словам Майоля, первые бутылки виски в Круа-Руссе приобретались в «Карфуре»^{21}: анонимность супермаркета позволяет сделать что-то необычное незаметно для окружающих. В общем, можно сказать, жизнь в квартале — это тысяча и одна подробность повседневности. Квартал — сцена, на которой людям приходится представлять свою частную жизнь.

Квартальные «правила приличий» не ограничиваются только этим представлением; можно сказать, они в некоторой степени защищают частную жизнь обитателей. Кое-что запрещается, кое-что регламентируется, как, например, отношения с соседскими детьми. Правила добрососедства предписывают иногда вмешиваться, иногда, наоборот, воздерживаться от вмешательства. Кроме того, вести диалог друг с другом следует также согласно правилам. В самом деле, в пространстве квартала частная жизнь не только представляется взгляду: о ней еще и говорят, но не выходя за установленные рамки.

Так сложилось, что женщины с женщинами общаются в одних местах, а мужчины с мужчинами — в других. В прежние времена в небольших городках главным местом общения женщин были прачечные. Однако посмотрим, как ведут себя горожанки в продовольственных лавках: они очень быстро начинают ждать от продавца не просто «обслуживания», как от кассирши в супермаркете, но «общения». Коммерсант должен знать своих клиенток, знать их предпочтения и предвидеть, что именно они собираются купить. Дело не только в качестве товара: каким бы вкусным ни был хлеб в булочной, это не спасет торговое учреждение, если продавщица необщительна: ей следует знать своих покупательниц и уметь их принять, чтобы поддержать свою репутацию и обеспечить себе клиентуру[56].

Среди торговцев особое место принадлежит продавцу ма ленького продуктового магазина, потому что даже по ассортименту товаров, которые у него покупаются, можно судить о частной жизни клиентов: он знает их вкусы, дома ли они или в отъезде, ему известно, когда у кого праздник, кто чем болен, кто переживает не лучшие времена. Если только про давец — или продавщица — никуда не торопится и включается в игру, покупка продуктов сопровождается с виду безобидной и ни к чему не обязывающей беседой, во время которой, однако, происходит обмен некоторым количеством персональной информации. Посторонние при этом слышат лишь вы зывающие ироническую улыбку банальности, однако Майоль справедливо отмечает важность контекста, знание которого помогает собеседникам отлично понять друг друга. Сентенция «Что вы хотите, дело молодое» сообщает продавцу, что внук мадам X по-прежнему живет со своей подружкой[57]. Правила приличия позволяют сказать все, не сказав как бы ничего конкретного. И именно потому, что эти банальности под видом житейской мудрости сами по себе не несут в себе никакого смысла, при условии знания контекста из них можно многое понять.

Мужчины предпочитают общаться в кафе. Не в тех, что находятся на больших улицах и куда заходит кто угодно, а в таких, где собираются завсегдатаи. Здесь известно, как кого зовут, у кого какие привычки: за каким столиком любит сидеть тот или иной клиент и какой напиток предпочитает. Посещение кафе подчиняется еженедельному или ежедневному ритму. Есть кафе поблизости от автобусной остановки или метро, куда заходят по пути с работы пропустить стаканчик с коллегами, прежде чем расстаться. В этой традиции воплощается переход от публичности рабочего пространства к приватности домашней обстановки. Есть также кафе, куда ходят по утрам в воскресенье выпить белого вина в компании друзей, которых знают с незапамятных времен… Разновидностей кафе множество.

Здешние разговоры отличаются от тех, что ведут в магазинах покупательницы с продавцами. Частная жизнь обсуждается меньше, говорят в основном о работе, о делах, о политике. Если же разговор переходит на личные темы, то это, как правило, сопровождается шутками о женщинах вообще, и личная жизнь каждого из участников беседы для непосвященных остается тайной. Эти обмены репликами также основаны на некоем неписаном своде правил, и грубоватые шутки являются своеобразным ключом к его пониманию. Все сказанное ни к чему не обязывает, а если кто-то вдруг обидится, то, значит, «он не понимает шуток»; тем не менее эти игривые шутки произносятся от первого лица…

В этих условиях понятна важность такого явления, как кафе: накануне I Мировой войны их насчитывалось во Франции 480 000, накануне II Мировой–500 000. Это более одного бистро на сотню жителей. Даже в крошечных городках было множество таких заведений, особенно в промышленных районах: в Рубе, например, в конце XIX века было одно кафе на 50 жителей! Выше уже говорилось, что успех кафе частично объяснялся теснотой народного жилья, и в исследованиях народной жизни постоянно упоминаются кабаре и забегаловки в качестве мест проведения досуга рабочих[58]. Во всяком случае, с середины XIX до середины XX века частная жизнь простого народа вне дома протекала в этих публичных заведениях, за которыми велось неусыпное наблюдение полиции и подвальных крыс, которых было здесь полно.

В этом смысле французы в рассматриваемый период жили в своем квартале и городке так же, как у себя дома. Это отмечает Колетт Петонне, отслеживая ежедневный маршрут одной старой дамы, которую органы социальной защиты надумали переселить: безусловно, она живет в жалкой конуре, но она у себя также и на улицах, и во всем квартале; что она будет делать в новой квартире, лишившись своего квартала?[59] Противопоставлять абсолютно частное домашнее пространство и публичное пространство за пределами дома свойственно буржуазии, тогда как для простого французского народа или неаполитанцев, описанных Сартром, это противопоставление не столь ярко выражено. Пространство квартала отличается от частного пространства, но эти отличия не столь сильны; напротив, квартал, окружая частное пространство, становится для него своеобразной защитной зоной. Обычаи квартала позволяют ему быть открытым, публичным пространством, но в то же время впускающим в себя частную жизнь каждого обитателя, который находит в нем поддержку, отклик, иногда запреты. Квартал помогает совершить переход от частного к публичному.

Разрушение и воссоздание

Недавний процесс урбанизации разрушил это замысловатое взаимодействие публичного и частного.

Чтобы передаваться от поколения к поколению, этой «культуре бедности»^{22} требовались относительная стабильность населения и время для ассимиляции вновь прибывающих. Франция же в период с 1954 по 1968 год стремительно урбанизировалась, и доля горожан за эти четырнадцать лет выросла с 58,6% до 71,3%[60] и в дальнейшем прибавила несколько пунктов, составив в 1982 году 73,4%.

Агрессивное наступление урбанизации сопровождалось жилищным кризисом, который государство преодолевало спорными методами. В начале XX века было построено очень мало жилья, что объясняет сохранность бедных народных кварталов с их культурой. Однако дефицит жилья был таков, что строить новое приходилось целыми кварталами, на больших площадях. Уже было сказано, что большие жилые комплексы представляли собой прыжок в современность. Нас здесь интересуют в первую очередь совершенно новые кварталы, все жители которых были в них переселены. В истории еще не было ничего подобного. У обитателей этих новых кварталов не только нет никаких традиций, но им практически невозможно их создать, поскольку население в возрастном и семейном отношении очень однородное. Здесь очень не хватает пожилых людей: не бабушек, которые никогда не жили со своими детьми и внуками, но одиноких старушек, хранительниц памяти квартала, знавших, как здесь принято себя вести, и из-за занавески зорко следивших за тем, кто куда пошел… Что за жизнь может быть у квартала, когда в определенный момент все его жители уходят на работу или в школу?

Взаимодействие частного и публичного в пространстве квартала затрудняется еще и тем, что новые городские архитектурные формы нарушают структуру этого пространства. Исчезают улочки, прокладывавшие привычные маршруты. Маленьким магазинчикам и лавочкам приходит конец: вместо них появляются торговые центры, куда часто приезжают на автомобилях. Выражение «пойти пройтись» в этом функциональном пространстве теряет смысл. Что касается кафе, они становятся слишком дорогими для завсегдатаев прежних бистро, теперь здесь не сидят подолгу; разве что пари по поводу результата на ипподроме иногда оживляет жизнь квартала.

Отношения между соседями изменились. Лифт — это не вертикальная улица; раньше можно было видеть идущих по улице людей, и было известно, у какой двери они остановятся; их идентификация облегчалась тем, что дома отличались друг от друга, в то время как лифт скрывает своих пассажиров от взглядов посторонних, доставляет их на абсолютно одинаковые лестничные площадки, и двери подъездов тоже легко перепутать. Похожесть всех этих мест порождает анонимность. Соседи не исчезают — шум легко проникает через перегородки и перекрытия, — но исчезает соседство. Опрос, проведенный в 1964 году, показал, что в новых жилых комплексах общения между их обитателями почти не было: 68% жильцов никоим образом не общались с соседями по лестничной клетке, 50% не имели никаких отношений у себя в микрорайоне и 21% не вступал ни в какие отношения ни с кем и нигде[61].

Воздержимся, однако, от ностальгии. Нечуткость градостроителей к общественным процессам не объясняет произошедшего в это время гораздо более масштабного социального сдвига. Без сомнения, архитекторы больших жилых комплексов, отвечающие за реновацию трущоб в 1950–1970-е годы, не поняли, что городское строительство выполняет социальную функцию, помимо очевидных утилитарных (жилье, торговля, работа). Их проекты не дают возможности возникнуть переходному пространству, одновременно частному и публичному. Однако и сами кварталы в прежнем смысле слова изменились. Положим, Майоль в конце 1970-х все еще может рассматривать улицы Круа-Русса^{23} как переходное пространство, но можно с уверенностью утверждать, что даже в таких чудом сохранившихся оазисах жизнь квартала стала беднее, общение его обитателей сократилось. Изменился образ жизни. Все спешат, проводят все меньше времени в своем квартале. У правил квартала есть и отрицательная сторона. Это и постоянная слежка друг за другом, и неодобрительные пересуды за спиной. Современный индивидуализм плохо вяжется с подобной «опекой»: как жить свободно под неусыпными взглядами кумушек-соседок? Буржуазные нормы приватности (не вступать в отношения с соседями и т. п.) приживаются не только потому, что лица, ответственные за городское хозяйство, общественную гигиену или социальную поддержку, уверенные в правомерности своих действий, навязывают их простому народу, переселяя и перемещая людей для их блага и комфорта, — они приносятся новой буржуазией, «белыми воротничками», для которых освобождение от общения с соседями означает подъем по социальной лестнице.

Впрочем, складываются новые, менее строгие правила добрососедства. Например, на рынках в больших жилых комплексах часто завязываются более или менее личные отношения между коммерсантами и покупателями, однако другие аспекты жизни клиентов, помимо предпочтений в еде, остаются для них тайной.

Еще интереснее и разнообразнее общение в коттеджных поселках. Здесь больше нюансов, определяющихся социальными и региональными различиями. Принято противопоставлять французов, которые обносят свои владения изгородью, и американцев, сады которых, наоборот, переходят один в другой. Когда в 1966 году Франция вышла из НАТО, коттеджи, оставленные американскими военными, были проданы французам (например, в Орлеане), и первым делом новые собственники возвели заборы: буквально за несколько месяцев городской пейзаж изменился, и сплошные зеленые газоны, на которых стояли американские дома, оказались перегорожены оградами. Однако объяснения этого явления с точки зрения индивидуализма выглядят несколько куце. При внимательном изучении можно обнаружить некоторые тонкости. Житель коттеджа решительно обозначает границы того, что ему принадлежит, но высота изгороди по отношению к участкам соседей и к улице разная: с фасада дома она ниже, чем по бокам и с тыла. Дело в том, что различные участки дома используются по-разному. Можно сказать, что пространство вокруг коттеджа как бы двускатное: один склон солнечный, другой теневой[62]. Пространство за домом — в чистом виде частное, почти интимное: летними вечерами семья может там обедать. Там сушится белье, в огороде растет лук или салат. Часть участка, выходящая на улицу, наоборот, выставляется напоказ и является воплощением хозяйского тщеславия. Ухоженные газоны, цветочные клумбы, раскрашенные фигурки или вычурные кашпо — на фасаде присутствует вся гамма вкусов. Изгородь обозначает границы пространства, не позволяет войти, но ничего не скрывает от чужих глаз, и через нее ведутся разговоры с почтальоном, с прохожими, то есть с соседями, проходящими мимо. Сама улица, видимая из окон, — освоенное пространство: если движение на ней не очень оживленное, дети здесь играют или катаются на велосипеде. Переходное пространство обустраивается, вновь устанавливаются добрососедские правила поведения.

Таким образом вокруг пространства частной жизни возникают пространства для общения. Вообще говоря, этого требуют новые тенденции в архитектуре. Благодаря культуралистскому подходу, весьма далекому от функционалистских теорий, господствовавших двадцать лет назад, современный урбанизм старается создавать комфортабельные кварталы, в которых пешеходы будут ходить по улочкам и уютным небольшим площадям. Между тем, что строится или обновляется сейчас, и новыми кварталами, возведенными лет десять назад, существует большая разница.

Однако пространства для общения формируются не только вокруг жилищ; они возникают и в укромных местах внутри публичной сферы — на работе. Несмотря на то что здесь все другое, можно провести интересные аналогии. В местах, где люди работают, складываются островки личного неформального общения. Это могут быть кафетерии на предприятиях или кафе по соседству с ними, куда приходят коллеги во время перерыва. Иногда чай или кофе пьют прямо на рабочем месте, когда рядом нет начальства или клиентов. В такие моменты трудовой процесс ненадолго прерывается и частная жизнь идет прямо в рабочее время и в рабочем пространстве.

Личное общение на работе протекает по-разному. В некоторых местах собираются только женщины, в других мужчины, в третьих — смешанные компании: в частности, в столовой на предприятии. Обсуждаются рабочие моменты и происшествия, распространяются слухи. Общение на работе часто строится вокруг профсоюзной деятельности: различные экскурсии, лыжные соревнования, конкурсы рыбалки, гимнастика, спортивные, театральные, музыкальные вечера, курсы английского языка, групповые покупки вина или игрушек и т. п. Иногда даже проводится выездная торговля, в частности периодическими изданиями и книгами по подписке. Общение касается и более личных вещей: отпусков, вопросов воспитания детей или домашнего хозяйства. На работе, как и в прежних жилых кварталах, люди говорят со случайными собеседниками о личных делах, не особенно при этом распространяясь. Приятельские отношения на работе, несмотря на их ненадежный статус и хрупкое равновесие, создают теперь больше поводов для общения, чем прежние магазинчики рядом с домом.

Конечно, проникновение личного общения в публичную сферу работы — всего лишь одно из проявлений масштабной социальной эволюции. Частная жизнь, изгнанная из коллективной и публичной сферы работы, возвращается в нее в другой форме — ненавязчивой, сдержанной. Хотя границы между публичным и частным стали более отчетливыми, эти сферы тем не менее проникают одна в другую. Пространственновременное размежевание двух сфер жизни не только компенсируется их сложными взаимопроникновениями, но и частично преодолевается их взаимовлияниями, в которых нам и предстоит разобраться.

ЧАСТНЫЕ НОРМЫ ПУБЛИЧНОЙ ЖИЗНИ

[55] Giard L., Mayol P. Habiter, cuisiner. Paris: Union générale d’éditions, 1980. Вся первая часть книги представляет собой описание жизни рабочей семьи в Круа-Руссе. Мы многим обязаны авторам.

[56] Bertaux D., Bertaux-WiameI. Artisanal bakery in France: how it lives and why it survives // Bechofer E, Ellikort B. The Petite Bourgeoisie. Comparative Studies of the Uneasy Stratum. London: Macmillan, 1981. P. 155–181.

[57] Mayol P. Op. cit. P. 97.

[58] Marty L. Chanter pour survivre, culture ouvrière, travail et technique dans le textile. Roubais 1850–1914. Liévin: Fédération Léo-Lagrange, 1982. P. 123 sq.

[59] Pétonne C. Espace habitée. Ethnologie des banlieues. Paris: Êd. Galilé, 1982.

[60] La Population française de A à Z. Paris: La Documentation française // Les Cahiers français. Janv. — févr. 1985. No. 219. P. 9.

[61] Centre d’études des groupes sociaux. Centre de sociologie urbaine, Logement et Vie familiale. Étude sociologique de quartiers nouveaux. Paris: CSU, 1965.

[62] Haumont N. Les Pavillonnaires. Paris: Centre de recherches d’urbanisme, 1975.