Девушка с лютней: читать начало книги онлайн

– Разве среди ваших родственников нет мужчин, которые могли бы вам помочь?

– Есть! Дяди по матери и по отцу! Но один сам нуждается, собственным заработком не может обеспечить свою семью. Сейчас мы ему помогаем! А у другого дяди жена настоящая стерва, она всегда оскорбляла мою маму! И ради неё он выгнал нас из своего дома. Когда в одну из зимних ночей мы остались без угля, мы пошли к ним попросить немного. Когда совсем не было еды, попросили хлеба… Но нам даже дверь не открыли. Зато теперь они очень милые. Дядя приходит к нам, чтобы подлизаться, попросить денег у мамы, получить что-то в дар. Жена его ходит на свадьбы с моими сумками и платьями. Понимаете, Ситти? Мы стали на этот путь, потому что никто не проявил к нам человечности, никто не помог. Никто не дал и гроша, когда мы умоляли, были на грани нищеты. Но когда мама начала петь, все начали платить, лишь бы услышать её голос, её музыку, лишь бы увидеть её глаза, лишь бы взглянуть на её губы. Те, кто раньше отвечал на наши просьбы «Господь поможет», сейчас говорят «Любые деньги! Всё, что захочешь!», кричат «Играй! Играй! Пой! Еще раз!»

Вы говорите, что мы обманываем мужчин, обворовываем их, склоняем к дурным поступкам. Но мы делаем это только потому, что мужчины сами этого хотят. Они сами толкнули нас на это. Если бы они с такой же охотой помогали тем, кто плачет, кто страдает, кто нуждается, с какой бегают за нами, чтобы одарить своими деньгами и золотом, то, возможно, таких женщин, как мы, было бы намного меньше! Бывали дни, когда одна из моих младших сестер сидела у мамы на руках, а другая спала на моих коленях. На продрогшие от холода руки, что с утра до вечера были открыты для милостыни, не падало ни куруша[37]. А если мы что-то и получали, то это были копейки. И этого не хватало на нас четверых. Когда в одиннадцать лет я взяла в руки бубен и начала играть с ним, нам начали подкидывать серебряные монеты. Я улыбалась, я плясала, и мне давали золотые. На эти деньги мы покупали мясо, птицу, пироги. Затем накопили и смогли нанять для младших няню. Ах, а сейчас у них есть собственная гувернантка! Когда у нас не было одежды, с каким же трудом мать вымаливала хоть одно старое платье для нас. А сейчас мужчины крадут драгоценности своих жён и приносят мне. Вот так, Ситти! С достоинством просить милостыню или так зарабатывать на жизнь… Мы видели и то, и то!

Бедия нахмурилась:

– Но просить милостыню, это не работа! И уж точно не достойная!

– Мы работали, но всё равно не могли ни прокормить себя, ни одеть, ни согреть!

– Хелула! Свою собственную греховность и проступки ты скрываешь за поэтическими и философскими рассуждениями. Может, тебе удастся убедить тех, кто в таком же положении и ищет утешения и оправдания. Ты так много говоришь о бедности и голоде, разврате и богатстве, но так мало о достоинстве и целомудрии! Для целомудренных людей всё совсем иначе! Ради того, чтобы сохранить свое достоинство, они не то что голода и наготы, даже смерти не будут страшиться! Ты говоришь о том, как сохранить жизнь! Они же не захотят жить, если не смогут сохранить свое достоинство! Они не хотят жить без достоинства! Они будут отказываться от золота и богатств, что нельзя приобрести честным путем. Даже если будут довольствоваться лишь куском хлеба! Они готовы замерзнуть от холода, умереть от голода. Потому что знают, что не смогут найти ничего похожего на ту радость, которую им дарует целомудрие, ни в чём другом. И все алмазы и шелковые платья, что вы купили ценой своих фальшивых улыбок и искушающих танцев, не сравнятся с достоинством, украшающим лицо целомудренного человека. Не просто не сравнятся! Они меркнут и чернеют на фоне их прелестного сияния.

Хелула почувствовала всю тяжесть слов Бедии.

Бедия продолжала:

– Есть такая вещь, как совесть, Хелула! И она не дает людям вести себя так, как ты. Вкус даже черствого хлеба, но добытого с честью, намного приятнее, чем любые пироги, сладости и мясо, о которых ты говоришь!

Бедия продолжала, хоть её слова и прерывал дрожащий голос Хелулы, молящей «Ситти! Ситти!»:

– Я не знаю, почему ты решила сегодня начать этот разговор, зачем попросила меня высказать тебе все это! Если ты хотела меня задеть, знай, что у тебя не получилось!

Хелула смиренно ответила:

– Нет, Ситти Бедия! Меня мучило и ранило то, что вы не обращали внимания на меня, молчали, терпели и не пытались меня задеть, когда видели. Да! Признаюсь, я всегда испытывала к вам уважение, восхищалась вашим талантом! Я лишь хотела уверить вас, что мои действия исходят не из желания украсть вашего мужа, а из чистой любви! Вы же знаете, Ситти! Женщине вроде меня, что получала золото горстями, незачем обворовывать вашего мужа. Меня влекут не его деньги, а его глаза. Ах… Его прекрасные глаза!

Побледневшая Бедия с трудом сдерживала себя:

– Очевидно, он тоже тебя любит… Вместо того чтобы проводить время со мной, он идет к тебе. Значит, любит тебя. Оставляет меня ради тебя. Меняет меня на тебя. И очевидно, что и ты его сильно любишь, и раз так, оставить его тебе не будет трудно. Потому что я его не люблю.

Бедии с трудом дались эти слова. Её сердце сжалось, забилось чаще от лжи, которую она произнесла. Хелула смотрела на неё в растерянности. Она прислонилась к мраморной стене, опираясь на обитый перламутровой тканью диван. После того как угощения были съедены, Науме начала петь танцевальные песни. Но Хелулы не было видно, и все удивленно звали ее: «Хелула! Хелула!» – так громко, что их голоса отражались от мраморных стен зала.

Бедия сказала:

– Тебя зовут. Ты не слышишь, как кричат: «Хелула!»?

Хелула замерла на месте. Её веки сомкнулись, и она стояла, словно окаменев. Бедия вышла к гостям. Устроившись на диване, она указала рукой в сторону веранды и сказала:

– Хелула там.

Науме покраснела, сердясь на дочь за ее столь внезапное исчезновение. Она вспотела от волнения. Несколько человек поспешили на веранду. Кто-то взялся за край ее платья, кто-то за руку, кто-то за локоть, и так ее вернули обратно к гостям. Хелула словно парила в воздухе, начала танцевать, разводя руки в стороны и откинув голову назад. Та же улыбка, те же игривые взгляды, кокетливые движения… Ни следа от её прежней печали. Бедия с удивлением думала: «Была ли фальшивой та печаль или это – ложная радость?»

Следующим вечером Бедия сидела тоскуя, уткнув лицо в ладони. Служанка, отлучившаяся под предлогом навестить свою мать, пообещала вернуться к вечеру, но не вернулась. Бедия впервые в жизни осталась в доме одна. Ветер трепал кровлю, слышался стук черепицы, она дрожала, и ее сердце билось все быстрее. Она боялась взглянуть по сторонам, как будто стены могли скрывать нечто страшное. Она плакала. Она желала лишь одного – чтобы Маиль вернулся сегодня домой. Часы пробили полночь, и он пришел. Но каким он был! Был ли он пьян или сошел с ума? Трудно было понять. Сжимая кулаки, скрипя зубами, он схватил Бедию и сказал: «Ах ты! Вот как ты обо мне говоришь?!» Бедия не понимала, что происходит. Он выглядел так, словно хотел швырнуть ее оземь, избить, разорвать и растерзать. «Значит, не любишь меня? Не хочешь меня? Бросишь меня, значит, да?» – прорычал он, и Бедия все поняла.

Маиль всё размахивал кулаками. Он достал пистолет и дрожащей рукой пытался взвести курок. Но он был настолько пьян, что едва держался на ногах. Его удары едва ли могли причинить ей вред, и он никак не мог справиться с оружием. Осознав ужас всей ситуации, Бедия попыталась предотвратить худшее, спросив его: «Но кто же тебе это сказал, Бей? Чьи это слова? Разве я сошла с ума, чтобы говорить такое?» Ее слова смутили Маиля. Бедия продолжала: «Кто оклеветал меня? Кто сказал тебе эту ложь, скажи!!! Пусть этот человек предстанет передо мной! Это мог сказать лишь враг, желающий мне зла!» Она хотела услышать от Маиля, кто сказал ему эти слова.

Маиль растерялся, он не мог ответить «Хелула!», иначе бы он признал свои отношения с ней. Он смягчился и успокоился. Наутро он даже не стал упоминать о произошедшем. Бедия же поняла, что сплетнями и интригами Хелула пытается разрушить её брак. Но ещё больше она злилась на Маиля, который дал Хелуле такую власть над собой. Но ей было приятно видеть, как Маиля ранили её слова о том, что она его не любит. Как будто словами «Я не люблю его!» она за всё ему отомстила. Она гордилась тем, что сохранила свое достоинство, когда они пытались заставить её страдать, плакать. Однако она размышляла: отчего эти слова так разозлили его? Было ли это из-за уязвленного самолюбия или потому, что эти слова были сказаны его любовницей? Или потому, что Бедия могла его бросить? Почему Маиля так задели эти слова, когда он сам бросил её ради Хелулы, заставив страдать и плакать? Этого Бедия не могла понять.

И если, когда она говорила, что не любит его, язык ей повиновался, то сердце – нет. Внутренняя борьба между сердцем и разумом разрушала её тело. Кашель, судороги, обмороки валили её с ног, собственное тело ей казалось крепостью, что не выдержала штурма.

Лежа в постели, мучаясь от боли в теле, терзаясь от боли в сердце, она желала собственной смерти. Она начала кашлять кровью, но не обращалась к врачам. Каждый раз, когда она видела кровь на платках, убеждала себя, что лучше умереть, чем дать сердцу взять верх и унизить себя.

В своей пустой комнате, напоминающей могилу, её единственным другом был уд. Когда у неё не было сил играть, она гладила его, шепча: «Ах, только ты меня понимаешь, только ты плачешь со мной, только ты ждёшь меня». Для занятий к ней все ещё два раза в неделю приходил учитель Й. В дни, когда она не могла играть, он играл для неё. Этот человек, ему было около пятидесяти лет, был известен своей честностью и достоинством и давал уроки во многих семьях. Й. любил каждого своего ученика, но больше всего переживал за Бедию. Он часто видел Маиля в доме его соседки Науме, где иногда бывал сам, подрабатывая музыкантом в её игральном доме. В одну из ночей, когда Бедия больная лежала дома, он снова пришел к Науме и увидел Маиля, сидящего около Хелулы, которая играла на уде какую-то весёлую мелодию. Феска его слетела, воротник рубашки был распущен, пуговицы расстегнуты. Он жалобно говорил: «Жизнь моя! Душа моя! Играй! Как же прекрасно ты играешь!» Увидев эту картину, учитель пришёл в ярость. Его задело даже то, что Маиль хвалил такую бездарно сыгранную мелодию. Й. вспомнил игру Бедии на уде и её состояние в последние дни. Он больше не мог держать себя в руках, схватил Маиля за руку и сказал ему:

– Пойдем-ка выйдем! Скажу тебе пару слов!

Маиль ответил:

[37]  Куруш – серебряная монета Османской империи, равная одной сотой лиры.