С горькой усмешкой на губах я возвращалась в постель и включала музыку, за последние недели ставшую моей спутницей еще прочнее, чем раньше. Песни Led Zeppelin долгие дни помогали мне справляться с болью, от которой тишина становилась ненавистна, невыносима. Вместе с этой музыкой я прошла то, чего не пожелаю врагу. Подобно губке она впитывала мои страдания и теперь всегда будет напоминать о тех минутах и часах, когда хотелось только умереть побыстрее и больше не мучиться.
Мной овладела меланхолия. Да, выходит, я ошибалась. Во многом. Мнила себя манипулятором, ослепленная самоуверенностью, пользовалась людьми, строила планы… И все ради того, чтобы привлечь внимание мужчины. Это моя самая главная ошибка. Предположить, будто такая, как я, может вызвать интерес у такого, как Гектор. Даже если с ней что-то случится. Даже если что-то серьезное.
Будь у него чувства, разве продолжил бы он оставаться в тени и скрывать их после того, как я оказалась в больнице? Если бы я хоть что-то для него значила, разве не пришел бы он меня навестить? Хотя бы за компанию с остальными, чтобы не выделяться. Я переоценила себя и свои силы. Все, кому я действительно важна, приходили в эту палату. Даже чертов Патрик.
Все это убого и несправедливо.
Я никогда не получаю то конкретное, чего желаю больше всего.
Преступная жалость к себе породила во мне неприязнь ко всему окружающему, особенно к стенам больницы, где я столь дорого заплатила за свою смелость. К моменту, когда ожоги превратились в гладкие розовые пятна, а брови и ресницы хоть немного отросли, я была уже не в силах находиться взаперти. Собрала кое-какие вещи, переоделась и ускользнула, выгадав момент, когда Фергюсон совершал плановый обход, а Джессика отошла в туалет, оставив регистратуру пустовать в этот самый спокойный час.
Затравленно озираясь, я быстро спускалась по лестнице, накинув на голову капюшон и надеясь, что меня примут за странного посетителя, а не за сбежавшего пациента. Несколько медсестер из другого отделения проводили меня подозрительным взглядом, с прищуром обернулись, но, заметив, что мне никто не препятствует, тоже не стали ввязываться.
Слишком просто оказалось оттуда сбежать, и потому я ожидала какого-то подвоха впереди. Не ошиблась. Со скудным рюкзачком на спине и в домашней одежде я выбежала на широкие бетонные ступени у больничного входа, выдохнула и сбросила капюшон, полагая, что опасность быть разоблаченной уже позади. Но стоило сделать шаг за порог, кто-то выкрикнул:
– Это она!
– Фрай?
– Она!
– Извините, Сара? Я представляю…
Меня обступили непонятно откуда взявшиеся люди с диктофонами и компактными камерами, помещающимися в ладони. Боясь, что они могут привлечь внимание персонала больницы, я пыталась растолкать их, прорваться сквозь плотную толпу, ругалась и огрызалась, но все тщетно. Неужели они до сих пор ошивались здесь! Спустя столько дней?
– Сара, пожалуйста, пару слов для…
– Мисс Фрай, меня зовут Дэвид, я из газеты…
– Как вы себя чувствуете?
– Действительно ли вы получили ожог второй степени?..
– Ваше лицо было изуродовано?..
– Вы бы хотели получить награду за свой поступок?..
– Вы встречались с пострадавшими? Они благодарили вас? Предлагали деньги?
Мужчины и женщины повышали голос, перебивая друг друга, а я взвыла от бессилия и затопала ногами, как ребенок, что пытается отпугнуть собаку. Точнее, целую свору, окружившую его. Неужели мой побег раскроется таким глупым образом? Если Фергюсон заметит этот фарс, он меня убьет.
– Прочь! Довольно вопросов!
Угрожающий бас задушил крики журналистов. Они смолкли, растерянно озираясь, и в смятении расступились. Непонятно откуда взявшийся мужчина беспардонно схватил меня за локоть и потащил за собой. В недоумении я даже не додумалась воспротивиться. Усадив меня на переднее пассажирское, Соулрайд сел за руль и дал по газам, прежде чем репортеры успели опомниться и состряпать из увиденного новый инфоповод. А ведь со стороны можно было заподозрить, будто между мной и Гектором что-то есть, судя по его поведению.
Гектор напряженно молчал, с излишним усердием выворачивая руль на поворотах. Я тоже не спешила говорить, исподтишка поглядывая на него. Мужчина был одет максимально просто, но благодаря специфической фигуре и хищной харизме выглядел притягательно даже в этих голубых джинсах и темно-зеленой вельветовой рубашке поверх белой майки.
Такой обыкновенный. Сидит хмурится, везет меня куда-то, похитив из больницы. Может, я брежу? Лежу в палате под препаратами и вижу желанный сон.
Соулрайд казался раздраженным, будто делал то, чего в действительности не хотел. С крайне серьезным выражением лица и плотно сжатыми губами восемьдесят пятый не отводил глаз от дороги, предоставив мне возможность любоваться своим профилем, от которого веяло чем-то первобытным, диким и неправильным.
Из динамиков еле слышно доносился мотив Deftones – «Be Quiet And Dive», и я в очередной раз изумилась тому, как мистически случайная музыка становится саундтреком отдельных ситуаций в моей жизни. Слушая ее, несколько минут мы бесцельно катались по городу, не зная, как подступиться друг к другу и заговорить. И все бы ничего, но у меня немного кружилась голова (от постоянного приема лекарств, которые я уже ненавидела), хотелось нормально поесть и выспаться. Прокашлявшись скорее для вида, чем из надобности, я вдруг опомнилась, болезненно дернула плечом и надвинула капюшон поглубже.
– Нет необходимости, – мгновенно отозвался Соулрайд, мельком зафиксировав мое шевеление. – Я все видел.
– Ничего ты не видел.
– В тот вечер… в новостях. Я видел.