Сапсан: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Возле бродовой тропы я заметил лесную мышь, которая кормилась на травянистом склоне. Сжимая стебли травы тощими белыми передними лапками, она грызла семена. Такая крошечная, что ее почти сдували в сторону проезжающие машины, она была покрыта мшистой зеленовато-бурой шерсткой. Ее спинка тем не менее была крепкой и твердой на ощупь. Длинные нежные ушки походили на раскрытые ладони; огромные, видящие в ночи глаза были непрозрачными и темными. Когда мышь жадно наклоняла стебли травы к своим зубкам, она не осознавала моего прикосновения, не чувствовала моего лица в каком-то футе над собой. Я был для мыши как галактика, слишком большая, чтобы ее рассмотреть. Я мог бы взять мышь рукой, но мне показалось неправильным разлучать ее с землей, которую она не покинет до самой своей смерти. Я дал ей желудь. Она положила его в рот и утащила вверх по склону, потом остановилась, погрызла его, повертела, как гончар, в своих лапках. Для нее жить – значит есть, поспевать, не отставать, но и не выбиваться вперед, всегда бежать узкой тропкой между смертью и смертью; ночью – между горностаями и ласками, лисами и совами; днем – между машинами, и пустельгами, и цаплями.

Цапля два часа простояла на краю поля, возле живой изгороди, глядя на наполовину перепаханную стерню. Стоя на своих ходулях, она вся сжалась, ссутулилась, поникла. Она прикидывалась мертвой. Только один раз ее клюв пошевелился. Цапля ждала, что придут мыши. Тогда бы она их убила. Мыши не пришли.

У ручья охотилась крачка, она высматривала мерцание рыбин вокруг своего темного отражения. Крачка зависла, нырнула в мелководье и, держа в клюве плотву, взлетела. Дважды она роняла свою добычу, падала к самой воде и успевала ее поймать. Потом, в четыре укуса, она сожрала плотву. Она села и напилась из ручья, окуная подклювье в воду, оставляя на водной глади длинный четкий надрез.

Крачка поднялась, и с пустого неба с воем спикировал сапсан. Он промахнулся, сразу же набрал высоту и улетел. В ветвях дуплистого дерева я нашел трех его жертв: скворца, полевого жаворонка и озерную чайку.

Туман ушел. Восточный ветер прореза́л отвердевающий эстуарий. Горизонты кривились от зноя. Из воды вырастали острова. В три часа по морской дамбе, размахивая картами местности, прошел мужчина. Пять тысяч чернозобиков полетели прочь от моря низом, в каких-то двадцати футах над его головой. Он не заметил их. Водопадом теней они пролились на его равнодушное лицо и понеслись дальше – как дождь, как полчище жуков, сверкающих золотым хитином.

Был прилив; все кулики улетели подальше от моря; солончаки медленно сползали в стеклянистую воду. На прибрежные поля опустились куличьи раструбы. Я подкрался к куликам по сухой канаве, продвигаясь мало-помалу, как прилив. Перебрался через стерню и вспаханное поле. Большие кроншнепы стояли вдоль горизонта, словно фриз, и, вслушиваясь и вглядываясь, вертели своими узкими длинноклювыми головами. Из пыли выскочил фазан. Кроншнепы увидели меня и скользнули за гребень, а маленькие кулики не двинулись с места. На коричневом поле они были длинной белой чертой, будто бы полосой снега. Передо мной мелькнула изогнутая тень. Я поднял глаза и увидел кружащую в небе самку сапсана. Она летала надо мной все время, пока я пробирался к куликам, в надежде, что я вспугну их. Она могла и не знать, что это за птицы. Я пригнулся. Сидя без движения, как кулик, я посмотрел вверх на темные арбалетообразные черты птицы. Она снизилась и со своей высоты вгляделась в меня. Она дико завопила: «айрк, айрк, айрк, айрк, айрк». Ничто не пришло в движение, и тогда она улетела в сторону от моря.

На пашне сидело не меньше двух тысяч куликов, похожих на игрушечных солдатиков, выстроившихся перед битвой. Белели макушки и лица тулесов. Множество чернозобиков спало; камнешарок и исландских песочников тоже клонило в сон; только веретенники были беспокойны и насторожены. Большой улит долго, монотонно кричал на лету, сильно беспокоя маленьких куликов. Они реагировали так, как если бы над ними летал хищник. Красные куропатки бродили среди них, натыкаясь на чернозобиков, расталкивая камнешарок. Некоторые проходили дальше, другие останавливались и кормились. Если кулик не двигался с места, они пытались пройти прямо по нему. Для птицы есть только два вида птиц: ее собственный и опасный. Прочих не существует. Все прочие птицы – просто безобидные предметы наподобие камней, деревьев или же людей, если те умерли.

Душное марево тумана накрыло день. Туман пахнул горечью и металлом, своими холодными гниющими пальцами он ощупывал мое лицо. Он разлегся над болотом возле дороги, зловонный и вялый, как ящер юрского периода.

Когда взошло солнце, туман стал кружиться, ползать, таять в кустах и живых изгородях. К одиннадцати часам солнце сияло из середины большого синего круга. Туман сгорал по краям солнца, как убывающая белая корона. На пробудившейся земле вспыхнули цвета. Запели полевые жаворонки. Деревенские и городские ласточки улетели вниз по реке.

Севернее реки плуги переворачивали тяжелую землю, комья земли пылили и блестели на солнце. Далекий сапсан оторвался от птичьего змеевика и взмыл в утреннее небо. Он полетел на юг, ударяя крыльями и скользя на первом слабом потоке восходящего теплого воздуха, кружа восьмерками, виляя влево и вправо. На него налетели скворцы. Он возвысился над ними и, далекий и маленький, пролетел надо мной. Он то крутил головой, то глядел вниз, и его большие глаза сверкали между темными усами. Солнце добавило бронзы к его великолепному коричнево-желтому окрасу цвета стерни, а его сжатые лапы засверкали золотом. Позади торчал расправленный хвост – двенадцать коричневых перьев и десять голубых полосок неба между ними.

Он перестал кружить и рванулся вперед, ныряя в солнечный свет. Скворцы, как струйки дыма, полетели в обратном направлении, рассеялись и опустились на землю. Сокол полетел дальше, к сияющему облаку туманного юга.

Он двигался слишком быстро, чтобы за ним уследить. Со мной в долине остались только куропатки да сойки, но я видел, что со стороны берега летят полевые жаворонки и чибисы. У красных куропаток был удачный брачный сезон; их выводки больше и многочисленнее, чем когда-либо. Соек предостаточно. Я видел, как восемь из них летели через реку, у каждой в клюве было по желудю. Их ничему не научила смерть, случившаяся неделю назад; но и сапсан не пользовался их беспечностью. Может быть, мясо сойки показалось ему жилистым и пресным. Ближе к вечеру он вернулся, но ненадолго. Он проскользнул между пирамидальными тополями, как сытая щука между стеблями камыша.

Увядает и сияет палая листва; тускнеет зелень дуба; покрываются золотом вязы.

Утром стоял туман, но южный ветер разогнал его. Небо нагрелось и выгорело на солнце. Влажный воздух двигался над пыльной землей. Север стал синей дымкой, а юг обесцветился до белизны. Жаворонки пели в теплом воздухе, мелькали над бороздами. Чайки и чибисы перелетали от пашни к пашне.

По осени сапсаны переселяются подальше от моря и эстуариев, чтобы купаться на каменистых отмелях ручьев и рек. Между одиннадцатью утра и часом дня они отдыхают на сухих деревьях, сушат и чистят перья, спят. Когда сапсан неподвижно сидит на ветви, он и сам походит на корявый, шишковатый дубок. Чтобы его обнаружить, нужно так изучить формы всех окрестных деревьев, чтобы любое добавление к ним сразу опознавалось как птица. Соколы любят прятаться в сухих деревьях. Они нарастают на них, как ветви.

В полдень, шагая вдоль реки, я вспугнул с вяза самца сапсана. Трудно было его рассмотреть на фоне коричневых полей, коричневой листвы и коричневого тумана, стоявшего у самого горизонта. Он казался гораздо меньше двух преследовавших его ворон. Но в белом небе он будто вырос, и следить за ним стало проще. Он набирал высоту на быстрых кругах, рывками отклонялся от курса, сбивая с толку нерасторопных ворон. Они каждый раз проскакивали мимо него и изо всех сил пытались нагнать. Они кричали и рокотали своим резким гортанным «пр-рук, пр-рук» – зовом, предназначенным для окрикивания хищной птицы. Когда на сапсана нападают стаей, он бьет крыльями размашисто и ритмично. Крылья бесшумно отталкиваются от воздуха – совсем как крылья чибиса. Приятно наблюдать за этими ритмичными уклонениями от атак; вы дышите в такт с соколом; эффект создается гипнотический.

Самец переворачивался и кружил в солнечном свете. На подкрыльях сверкали серебряные мечи. Темные глаза светились, а голая кожа вокруг них мерцала, как соль. На пятистах футах вороны сдались и на распростертых крыльях спланировали обратно к деревьям. Сокол поднимался еще выше и споро летел на север, описывая длинные парящие круги, пока не пропал в голубой дымке. Ржанки, как залпы картечи, взметнулись над полями и встревожили горизонт темным шелестом своих крыльев.

Послеполуденные слепящие часы я просидел возле реки, на южном краю большого поля. Солнце припекало мне спину. Сухое поле цвета песка с глиной переливалось в пустынной дымке. Стаи куропаток на блестящей земле походили на кольца из черных камешков. Когда над ними кружил сапсан, кольца сжимались. Они прятались в бороздах так же, как сокол прятался в складках сверкающего неба, но потом взлетели и бросились прочь.

Вороны снова поднялись, чтобы прогнать сокола, и все три птицы улетели на восток. Самец просушил перья и теперь выглядел бодрее. Он парил в обильном воздушном тепле, даже не взмахивая острыми крыльями. Он легко уходил от вороньих выпадов и сам пикировал на них. Одна ворона спланировала к земле, а другая упорно тащилась за соколом, грузно кружа в ста футах под ним. Когда обе птицы превратились в точки над далеким лесистым холмом, сокол замедлился и позволил вороне догнать себя. Они бросились друг на друга, сцепились и разошлись, а потом взмыли, чтобы набрать утраченную высоту. Поднимаясь все выше и сражаясь, они пропадали из виду. Ворона спустя долгое время вернулась, а сокол улетел прочь. На полпути к эстуарию я снова его увидел. Он кружил среди тысяч скворцов. Они отступали и растекались вокруг него, изворачивались и черным вихрем плясали в небе. Они влекли измученного сокола в сторону побережья, пока их всех внезапно не поглотила корона золотистого горизонта.

На эстуарии происходил прилив; спящие кулики теснились на солончаках; ржанки беспокоились. Я ждал, что с неба обрушится сокол, но он прилетел на малой высоте со стороны суши. Черным полумесяцем он рассек солончаки и поднял облако чернозобиков, плотное, как пчелиный рой. Он проплыл между ними, как черная акула среди косяка серебряных рыб, молотящих хвостами и ныряющих в глубину. Внезапным выпадом он вырвался из водоворота и погнал ввысь отбившегося чернозобика. Казалось, что чернозобик медленно притягивается к соколу. Он поравнялся с темным очертанием и пропал. Не было ни жестокости, ни насилия. Соколиная лапа вытянулась, и схватила, и сжала, и погасила сердце чернозобика с той же легкостью, с какой палец человека давит насекомое. Томно, легко сокол спланировал к вязу на острове, чтобы ощипать и съесть добычу.

Один из тех редких осенних дней, что мирно тянутся под высокими облаками, мягкий, с кружением далекого света и стропилами синего неба, проваливающимися в туман. Вязы и дубы еще зеленые, но некоторые из них опалены золотом. Опадают первые листья. Удушливый дым от горящей стерни.

К трем часам прилив накрыл южный край эстуария. Из рвов выпархивают бекасы. Белая вода вскипает и хлещет по камням морской дамбы. Пришвартованные лодки клюют воду. Темно-красный солерос блестит, как пролитая в море кровь.

Большие кроншнепы прибывают с острова, выстроившись в небе продолговатыми щитами. Их длинные «V»[26] расширяются и сужаются, как волны, накатывающие на берег. Травники визгливы и неистовы; они не замирают, не замолкают и на мгновение. В криках тулесов слышится вялая, но неотступная печаль. Поднимаются камнешарки и чернозобики. Двадцать больших улитов пролетают в вышине и кричат; серо-белые, словно чайки, словно небо. Малые веретенники летят вместе с кроншнепами, песочниками, ржанками; едва ли они когда-то остаются сами по себе, едва ли пребывают в покое; гнусавые чудаки; долгоносые крикливые морские весельчаки; их крики – фырканье, чихание, мяуканье и лай. Вертятся их тонкие загнутые клювы, вертятся их головы, вертятся их плечи и туловища, колеблются их крылья. Они выписывают вычурные узоры над наступающей водой.

Чайки с криками ввинчиваются под самые облака. Острова пылают птицами. Сапсан набирает высоту и падает. Веретенники рикошетят от воды, кувыркаются, взмывают. Сапсан преследует, пикирует, хватает. Веретенник и сапсан мечутся, маневрируют; сверкающим челноком сшивают землю с водой. Крошечный веретенник улетает, уменьшается, пропадает: побежденный сапсан снижается, садится, тяжело дышит.

Вода отступает, свиязи объедают взморник, долговязые цапли стоят на мелководье. На дамбе пасутся овцы. Окинь этот длинный эстуарий своими вращающимися глазами. Пусть черта воды сгладится и залечится, как обожженные крапивой пальцы залечиваются от прикосновения щавеля[27]. Оставь небеса, обильные куликами, нежные небеса над покоем воды, над дугой света.

В час дня туман растворился, и засветило солнце. Часом позже с востока прилетел сапсан. Воробьи, чибисы, скворцы и вяхири увидели его, а я не увидел. Я высматривал его, стоя на краю поля, возле брода, и пытался быть таким же терпеливым, как та цапля, что стояла на стерни и ждала, когда мыши пробегут в досягаемости ее пронзающего клюва. У ручья перекликались снегири; над моей головой закружили деревенские ласточки. Сороки стрекотали в боярышнике, а потом разлетелись, волоча за собой метлы своих грузных хвостов, катапультируясь все выше с каждым суматошным взмахом крыльев, оседая в воздухе под углом правильно брошенного диска. Тысячи скворцов прилетели в долину, чтобы перед ночевкой собраться у реки.

В половине пятого в зарослях затрещали черные дрозды, закудахтали красные куропатки. Я осмотрел небо и нашел двух сапсанов, самца и самку, летящих высоко над бродом, преследуемых воронами. Вскоре вороны сдались, а сапсаны еще минут двадцать выписывали широкие беспорядочные круги. Они то и дело разворачивались под неожиданным углом, так что от брода их всегда отделяло не больше четверти мили. Их полет был размеренным, с глубокими взмахами крыльев – у самца более частыми, чем у самки. Самец летел выше и, буйно взмахивая крыльями, то и дело пикировал на самку. Она легко уклонялась. Иногда птицы замедлялись почти до зависания; потом снова набирали скорость.

Сложно было рассмотреть их оперение, но полоски усов бросались в глаза даже издалека. Грудь самки была золотистого оттенка, с боковыми черно-коричневыми полосами. Сверху она была иссиня-черной и коричневой; перед своей, вероятно, второй зимой она сменяла оперение на взрослое.

Для сапсаньей охоты было самое время; до заката оставалось полтора часа, на западе угасал свет, над восточным горизонтом начали сгущаться сумерки. Сперва я решил, что сапсаны пытаются набрать высоту, но кружение продолжалось так долго, что, очевидно, имело место некое брачное поведение – преследование или демонстрация. Птицы вокруг меня чувствовали угрозу. Черные дрозды и куропатки не умолкали; вяхири, чибисы и галки в страхе покинули поля; кряквы взлетели с ручья.

Двадцать минут спустя соколы залетали быстрее. Они поднялись выше, и самец перестал пикировать на самку. На огромной скорости они сделали круг и полетели прямо на восток. Они мелькали над эстуарием, пропадали из виду в серых сумерках в тысяче футов над холмом. Они охотились.

[26] Подразумевается белая задняя часть спины птицы, которая в полете имеет форму буквы «V». – Прим. науч. ред.

[27] В Великобритании щавель туполистный (Rumex obtusifolius) часто растет рядом с крапивой. Широко распространено мнение, что, если натереть нижней стороной листа щавеля обожженную крапивой кожу, зуд и боль стихнут. – Прим. науч. ред.