Сапсан: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кулики спали в брызгах, разлетающихся от волн по галечным гребням. Они выстроились вдоль нагретых борозд, там, где клубилась пыль. Чернозобики, галстучники, исландские песочники и камнешарки повернулись лицами к ветру и солнцу, сбились в кучу, как белая галька на бурой земле.

Ревущий южный штормовой ветер гнал волны на большую дамбу, орошая воздух над ней. С подветренной стороны горела высокая сухая трава. Выдохи желтого пламени и дым разносились по сторонам. Жар был гнетущим, как боль раненого зверя. Низкая трава на дамбе тлела рыжими и черными огоньками; трава шипела, когда на нее падали соленые брызги. Вода с огнем сообща ликовали, а в разгоряченном небе трудилось солнце.

Когда вдруг вспорхнули кулики, я посмотрел вдаль и увидел позади них сапсана, припустившегося к ним с высоты северного неба. По высоким сутулым плечам, склоненной крупной голове и мелкому потряхиванию крыльев я понял, что это самец. Он летел прямо на меня. Его глаза, казалось, смотрели в мои глаза. Потом, опознав мою враждебную человеческую фигуру, они расширились. Длинные крылья вывернулись и распростерлись, сокол резко повернул в сторону.

В ярком свете я отчетливо видел его цвета: спина и второстепенные маховые перья – насыщенная жженая сиена; первостепенные – чернота; брюхо – охристый желтый с прожилками бронзовых стрел. От глянцевитых светоотражающих глаз по бледным щекам спускались длинные темные треугольники усов.

Сквозь дым, сквозь брызги сокол скользил над дамбой, как вода, скользящая по камню. Пятнышки куликов опустились на землю и уснули. Оперение сокола проступало сквозь дымные тени и сверкало, как кольчуга. Сокол, подхваченный крепким ветром, бил крыльями над все прибывающей водой. Он молниеносно бросился на плывущую чайку и выхватил бы ее из воды, если бы она тотчас не взлетела. Тогда он понесся к свету. Темное пятнышко двигалось на фоне огромного солнечного меча, опускавшегося на эстуарий с юга.

В сумерках ветер переменился на северный. Небо заволокло тучами, вода затихла, пожар прогорел. На мглистом темном севере сотня крякв поднялась к светлому участку неба и полетела над закатом. Кряквы летели на отдалении и от сапсана, который следил за ними с берега, и от ружейников[28], которые засели на болоте.

Долина – кокон сырого тумана, поливаемый косым дождем; галки упражняются в своих причудливых полетах и пении, шумных погонях, лихорадочном кормлении; золотистая ржанка сквозь дождь подает голос.

Когда над вязами вдруг замолкло трескучее крещендо галочьих голосов, я понял, что рядом летает сапсан. Я пошел к реке, чтобы разыскать его. По столбам и проводам расселись тысячи скворцов; все клювы разинуты, каждая птица говорит свое бодрое скрипучее слово. Вороны высматривали сокола, а черные дрозды тревожно кричали. После пятиминутки полной боевой готовности вороны расслабились и выместили свое разочарование, набросившись на скворцов. Черные дрозды замолчали.

Полил холодный дождь, и я укрылся от него под боярышником. В час пополудни в кусты залетели шесть дроздов-рябинников. Они поели ягод и полетели дальше. От влаги их перья были темными и блестящими. У реки было тихо, слышался только шепот далекой плотины да мягкое, ровное дыхание ветра и дождя. Где-то на западе раздавалось монотонное «кирк, кирк, кирк». Прошло немало времени, прежде чем я узнал этот звук. Сперва я подумал, что это скрип и пыхтение механического водяного насоса, но когда звук приблизился, я понял, что это визг сапсана. Пилящий скрежет длился минут двадцать, становился все слабее и прерывистее. Потом он затих. Туманными полями сапсан загнал на сухой дуб ворону. Когда они уселись на ветви, двадцать вяхирей прогромыхали с дерева так, будто их запустили из пушки. Ворона боком проскакала по ветви и остановилась на расстоянии удара сапсаньего клюва. Тогда сапсан повернулся к ней, угрожающе пригнул голову и опустил крылья. Ворона отступила, и сокол снова закричал. Медленный, грубый, зазубренный клич отчетливо донесся до меня сквозь четверть мили густого туманного воздуха. Когда есть скалы, или горы, или широкие речные долины, которые придают сапсаньему зову эхо и тембр, он разносится ясным резким звоном. Подлетела вторая ворона, и сокол перестал кричать. Когда обе вороны бросились на него, он тут же перелетел на провод, и там его оставили в покое.

Сонный, но все еще настороженный, он осматривал стерню. Он все больше тревожился и сосредотачивался, беспокойно сжимал провод и переставлял лапы. Его перья взъерошились и размокли от дождя, они свисали с груди, как спутанные бурые веревки. Он легко спланировал к полю, снова взлетел с мышью в когтях и полетел к далекому дереву, чтобы ее съесть. Через час он вернулся на то же место и снова стал наблюдать за полем; недовольный, сгорбленный, отяжелевший от дождя. Большая голова склонилась, а глаза ощупывали, и разгадывали, и распутывали лабиринты борозд и шеренги сорной травы. Вдруг он бросился в страховочную сеть своих крыльев и слетел к полю. На краю поля что-то бежало к спасительной канаве. Сокол легко опустился на это что-то. Затрепетали четыре крыла, а потом два крыла замерли. Сокол грузно летел к середине поля, держа в лапе мертвую камышницу. Слишком далеко она ушла от своего убежища, как часто делают камышницы в поисках пищи, и позабыла о неподвижном враге. Птица, оказавшаяся не на своем месте, всегда погибает первой. Крылатый ужас находит всех неуместных, и больных, и потерявшихся.

Сокол повернулся спиной к дождю, наполовину расправил крылья и начал есть. Две или три минуты он выдергивал перья из груди добычи. Склоненная голова качалась из стороны в сторону. Потом голова и шея стали двигаться ровно и ритмично. Сокол дергал головой вверх, зазубренным острым клювом пронзал мясо и отдирал с костей куски. Иногда он поднимал голову, резко озирался и снова склонялся над пищей. Через десять минут движения замедлились, промежутки между глотками стали дольше. Но вялое кормление продолжалось еще четверть часа.

Сокол замер. Он, казалось, утолил свой голод, и я осторожно пошел к нему по мокрой траве. Он тут же взлетел, подхватив остатки добычи, и скрылся в слепящем дожде. Он начинает меня узнавать, но пока не делится со мной добычей.

Сапсан завис над заливными лугами, большой и яркий среди темных скворечьих колец. Он летел лицом к южному крепкому ветру и свежести утреннего солнца. Он сделал круг, набрал высоту, а потом томно спикировал, вращаясь в падении, и его золотистые лапы блестели на солнце. Он несся стремглав, вертелся по спирали, как чибис, и распугивал скворцов. Через пять минут он снова взлетел, кружась, скользя между скворечьими сетями, ныряя в свет, как рыба, рассекающая теплую воду.

На тысяче футов он остановился и осмотрел маленькие зеленые поля под собой. Его золотисто-бурое тело в коричневую крапину сияло на солнце, как чешуя форели. Подкрылья были серебряными; второстепенные маховые перья были заштрихованы черными подковками, загнутыми внутрь от кистевых суставов к подмышечным перьям. Сапсана качало и сносило, как лодку на якоре, а потом он медленно уплыл в северное небо. Круги удлинялись до размашистых эллипсов, пока он не превратился в точку и не исчез вдали. Стая чибисов взлетела под ним, извиваясь, раскачиваясь, разрываясь на части. Сапсан спикировал между ними, вращаясь по тигриным спиралям. Его скрюченные когти сияли золотым светом. Бросок был великолепным, но показушным, и я не думаю, что он кого-то убил.

Река блестела синевой среди зеленых и бурых полей; я следовал за соколом вдоль склона холма. В час дня он вдруг явился с севера, оттуда, где за плугом летали чайки. Он сел на столб, в движениях рьяный и дикий, и крепкий ветер трепал длинные перья на его груди, желторябящие, как спелая пшеница. Он отдохнул минуту и рванулся вперед, низом пролетел над капустным полем, разогнал вяхирей. Он набрал малую высоту и ударил по одному вяхирю, протянув к нему лапу, будто ястреб-тетеревятник. Но это было только притворство, холостой выпад в нескольких ярдах от птицы. Не останавливаясь, он на той же высоте полетел дальше, и его спина отливала на солнце красным деревом, цветом глины с пятнами глубокой ржи.

Он покинул поле, взмыл на ветру и – крохотная фигурка в солнечной оправе – заскользил над рекой. Его крылья были свободно вывешены, плечи опущены; крылья будто выступали от середины туловища – силуэтом он больше походил на золотистую ржанку, чем на сапсана. Обычно же плечи сапсана округлены и настолько выведены вперед, что невозможно оценить длину тела и шеи перед крыльями.

За рекой он свернул на восток, и больше я его не видел. Сотни грачей и чаек клубами взлетали над горизонтом; летящий к берегу сокол напугал их, и теперь птичья толпа кружила и парила, редела и оседала.

У ручья я увидел своего первого осеннего бекаса и близко подошел к куропатке. На ее груди, казалось, рельефно выступала каштановая подковка, очерченная солнечными лучами. В половине третьего над деревьями пролетела самка сапсана, ее преследовала ворона. Самка была почти такого же размера, как ворона; ее грудь была шире и более бочкообразной, чем у самца, а крылья – шире и менее заостренными. Она быстро кружила, ускользая от вороны, а потом набрала высоту. Забравшись уже очень высоко, она полетела на восток по золотисто-бурому, покрытому облаколистьями небу холма и исчезла в светлом облаке, нависшем над далекой водой.

В двадцатых числах в долину прибыло много зимних мигрантов. Сегодня в боярышниках у реки было пятьдесят черных дроздов, а раньше их там было всего семь.

Утро было туманным и тихим. В полях к северу от реки скворец чудесно подражал сапсану, до бесконечности повторяя его крики. Другим птицам было от этого не по себе; как и я, они были обмануты. Я не мог поверить, что это не сокол, пока своими глазами не увидел, как скворец раскрывает клюв и издает этот звук. Слушая подражания осенних скворцов, можно определить, когда в долину прибывают золотистые ржанки, рябинники, пустельги и сапсаны. Голоса более редких пролетных птиц, таких как средний кроншнеп и большой улит, воспроизводятся так же добросовестно.

В два часа дня двенадцать чибисов пролетели у меня над головой, они неуклонно продвигались на северо-запад. Высоко над ними мелькнул сапсан. Это был маленький, светлого окраса самец. Возможно, он мигрировал вместе с чибисами.

Солнце показалось из-за тумана, и самец – тот, за которым я наблюдаю уже месяц, – взмыл над заливными лугами, окруженный неизменной скворечьей толпой. На трехстах футах он вырвался из их кольца, быстро миновал реку и в долгом планировании припустился вперед и вниз. Над полем взмыли сотни чибисов и чаек, и сокол спрятался среди них. Он, наверное, надеялся схватить птицу снизу, как только она поднимется, но не думаю, что ему это удалось. Полчаса спустя множество озерных чаек все еще кружило на тысяче футов над полями. Чайки быстро и изящно реяли на неподвижных крыльях, кричали на лету. Каждая птица кружила в нескольких ярдах от соседней, но всегда в противоположном направлении.

При ясном послеполуденном свете над долиной поднимались то вяхири, то чайки, то чибисы, а сапсан кружил над бродом и рощей, вдоль хребта и снова над рекой. Он преследовал чаек от пашни к пашне, пока до захода солнца не остался какой-то час. Тогда он улетел к побережью.

Тихое небо затянуло облаками, воздух был прохладным и смирным. Тропы подсохли и хрустели палой листвой. Самец сапсана летел над лесами долины – легкий, зловещий, жесткокрылый, он поднимал с деревьев вяхирей. У реки я нашел его утреннюю добычу – озерную чайку, белевшую на темной сырой пашне. Она лежала навзничь, красный клюв раскрыт, из него торчит окоченелый красный язычок. Хотя перья были выщипаны, мяса было съедено совсем немного.

Я пришел к эстуарию, но там был отлив. Под далекий зов кроншнепа и глухое горевание тулеса вода уходила в безмерную пустоту грязи и тумана. Сидящая на ветви пустельга сияла в дряблом свете, как медный треугольник.

Я ушел рано и к четырем часам снова был в низовье реки. В деревьях, окрикивая хищника, истерили мелкие птицы. Сапсан вылетел из укрытия, пролетел очень близко от меня, преследуемый черными дроздами и скворцами. Я увидел темные усы на бледном лице, лютиковый глянец в коричневом оперении, полосы и пестрины на подкрыльях. Макушка сапсана была необычно бледной и светлой, золотисто-желтой с коричневыми пестринами. Длиннокрылый, подтянутый и мощный, сапсан скоро оторвался от погони и полетел на север.

Он вернулся час спустя и сел на верхушку высокой трубы. Чайки пролетали долину на большой высоте, направляясь к эстуарию на ночевку. При каждом пролете длинной чаячьей буквы «V» сапсан поднимался и атаковал их снизу, рассеивая тесный строй, яростно наскакивая то на одну чайку, то на другую. Наполовину сложив крылья, будто пикируя, он врывался в их ряды. Потом переворачивался на спину, изгибался и, проходя под птицей, пытался ухватить ее лапой. Чаячьи ожесточенные маневры наверняка сбивали его с толку, потому что он так никого и не поймал, хотя более получаса раз за разом пытался это сделать. Был ли он совершенно серьезен в своих попытках – об этом невозможно судить.

В сумерках он устроился на ночлег на верхушке двухсотфутового дымохода, по-прежнему готовый нападать на чаек, если на восходе они полетят со стороны моря. Место было удобным для ночлега – у слияния двух рек, у начала большого эстуария, вдали от охотничьих угодий, где стреляли пернатую дичь. Главные прибрежные угодья сокола – два водохранилища и две речные долины – были в пределах десяти миль; меньше, чем в двадцати минутах лёта. (Сегодня тот высокий дымоход уже снесен.)

На тихом туманном поле происходило скрытое движение. Холодный ветер наслаивал в небе облака. Воробьи тараторили в сухих зарослях, шурша в листве, словно дождь. Черные дрозды трещали. С деревьев глядели галки и вороны. Я знал, что сапсан сидит на этом поле, но не мог его найти. Я пересек поле из угла в угол, но вспугивал одних фазанов и жаворонков. Он прятался на мокрой стерни, где-то в бурой земле, с которой сливалась его окраска.

Вдруг он взлетел, окруженный стаей скворцов, поднялся над полем, преодолел реку. Крылья проворно и бодро мелькнули в вышине. Они казались упругими и многосуставными. Он бросался из стороны в сторону, стряхивая скворечью погоню – точно так же собака отряхивается от воды. Рывком он взобрался на восточный ветер, но потом вдруг повернул на юг. Развернувшись по длинностороннему шестиугольнику, а не по кругу, он качнулся, и накренился, и взвился над птицеорущими полями. В туманной серости он был цвета грязи и соломы, тусклых мерзлых оттенков, которые только солнце могло превратить в струящееся золото. Блуждающий подъем протяженностью в милю, от земли до пятисот футов, занял у него меньше минуты. Он проделал этот путь без усилий; крылья легко колыхались над его спиной в плавном четком ритме. Курс не был прямым; сокол кренился то на одну, то на другую сторону или вдруг переворачивался и летел зигзагом, словно бекас. Над полями, где кормились чайки и чибисы, он впервые парил; долгое медленное планирование заставляло птиц в панике взлетать. Когда уже все птицы поднялись, он спикировал на них, бешено пробуривая воздух. Но ни одна птица не была поражена.

[28] Так автор называет охотников (англ. gunners). – Прим. пер.