Сапсан: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда сапсан удалился, две сойки высоко взлетели над полем. Не определившись с направлением, они бестолково метались со своими желудями. В конце концов они вернулись в рощу. Полевые жаворонки и просянки пели свои песни, одни – сладкие, другие – сухие; из зарослей насвистывали белобровики; кричал большой кроншнеп; деревенские ласточки улетали вниз по реке. Все было тихо до полудня, когда засветило солнце и прибыли чайки, кружа под облачным руном на запад. Потом прилетели чибисы и золотистые ржанки, среди них был частичный альбинос[29] с широкими белыми полосами на крыльях и белесой головой. Вокруг меня поднимались и горланили птицы, но я не мог разглядеть сокола, который их напугал.

Вскоре рядом пролетел сапсан – так близко, что его нельзя было не заметить. Скворцы жужжали у него над головой, как слепни, донимающие лошадь. Солнце подсвечивало его подкрылья, их кремово-коричневые плоскости отливали серебром. Овальные темно-коричневые пятна на его подмышках напоминали черные пятна на подмышках тулеса. На сгибе каждого крыла залегали тени. Двигались только первостепенные маховые перья, а по неподвижным плечам проходила шелковистая рябь. Две вороны с клокотанием взлетели. Звук издавался закрытыми клювами и подергивающимися глотками. Вороны прогоняли сокола на восток, наседали на него с обеих сторон и по очереди бросались в атаку. Он делал выпад против одной из них, и тогда другая набрасывалась на него из слепой зоны. Он пытался парить и набирать высоту, но на это каждый раз не хватало времени. Ему оставалось только лететь дальше, до тех пор, покуда воронам не надоест преследование.

Я пошел к эстуарию и за час до заката снова нашел сокола – он кружил в миле от берега. Когда чайки прилетели, чтобы заночевать на воде, он ринулся к ним; пролетая над солончаками и дамбой, он перешел в атаку. Несколько чаек уклонилось от пике, опустившись на воду, а одна полетела вверх. Сапсан несколько раз атаковал ее своими стофутовыми вертикальными джебами[30]. Сперва он хотел на лету ударить ее задним когтем, но чайка каждый раз уворачивалась и в последний момент резко отлетала в сторону. После пяти безуспешных атак он изменил подход, спикировал на чайку сзади, быстро подлетел под нее и ухватил снизу. Чайка не была к этому готова. Она не увернулась, а только попыталась набрать высоту, бросилась прямо вверх. Сокол схватил ее за грудь и унес на остров. Ее голова свисала и глядела назад.

За крайними хозяйственными постройками запах соли, и грязи, и водорослей смешивается с запахом опавших листьев и ореховых живых изгородей, и вдруг суша пропадает, и зеленые поля плывут в туманной дымке к горизонту.

В полдень на дальних солончаках видел лиса. Он скакал и плескался в приливной воде. По еще сухой земле он шел неторопливо; намокшая темная шерсть лоснилась, с понурого хвоста капала вода. Он отряхнулся, как собака, втянул носом воздух и порысил к дамбе. Вдруг он встал. Я видел в бинокль, как маленькие зрачки то сужаются, то расширяются в желтых, в белую крапину радужках. Глаза – дикарски живые, тлеющие светом, непрозрачно блестящие, как драгоценные камни. Они неотрывно смотрели на меня, покуда лис медленно шел вперед. Когда он снова остановился, между нами оставалось каких-то десять ярдов, и я опустил бинокль. Он простоял так с минуту, пытаясь разгадать меня своим носом и ушами, наблюдая за мной смущенными варварскими глазами. Потом ветерок донес до него мой зловонный человечий дух, и прекрасный чалый дикарь снова превратилась в затравленного лиса. Он пригнулся и рванул прочь, перемахнул через дамбу и исчез в зеленых полях.

С приливом явились свиязь и чирок-свистунок; кулики сгрудились среди кочек на солончаках. Воробьи взлетели предупредительной тучкой, и сразу же прилетел сапсан, он медленно скользил над тысячью припавших к земле куликов. Кистевые суставы его крыльев, похожие на локти, были сложены, как капюшон кобры, и выглядели столь же угрожающе. Он летел легко, ударял крыльями, парил над заливом, отбрасывал тень на замерших молчаливых птиц. Потом повернул в сторону суши и на малой высоте промелькнул над полями.

Четыре болотные совы вылетели из дрока, поглаживая воздух кончиками своих мягких изящных крыльев. Они то оседали, то возвышались на ветру, рея на фоне белого эстуария и темно-зеленых полей. Большие головы повернулись и уставились на меня. Свирепые глаза вспыхивали, тускнели и снова вспыхивали – будто желтые угольки разгорались за радужками, плевались искрами и гасли. Одна сова прокричала; лающий резкий глухой звук – будто вдруг вскрикнула сонная цапля.

Сапсан покружил и спикировал на реющих сов, но это было все равно, что метать дротик по падающим перьям. Совы кренились и поворачивали, качались на сквозняке от его атак, набирали высоту. Когда они были уже над водой, сапсан сдался и сел на столб возле дамбы, чтобы передохнуть. Думаю, он бы убил одну из сов, если бы смог отрезать ее от остальных и ударить снизу. Но все его пике проходили мимо. В четыре часа он медленно полетел прочь от моря, темнея на краю светлых полей, а потом исчез в лесной мгле.

Я покинул холодный птицекричащий покой эстуария и перешел в более светлые сухопутные сумерки, где между живыми изгородями воздух оставался тяжелым и теплым. В лесах стоял пряный, жгучий запах. Выцветшая летняя зелень догорала краснотой и золотом среди чистого янтаря вечернего света. Наступило предзакатное безветрие и затишье. Влажные поля выдыхали неуловимый осенний запах, густой кисло-сладкий то ли сырный, то ли пивной дух, ностальгический насыщенный тяжелый воздух. Я услышал, как сухой лист отпал от ветви, полетел вниз и с легким твердым звуком коснулся сверкающей тропы. Сапсан тихо слетел с сухого дерева, словно тусклый коричневый призрак совы. Он ждал; вместо того, чтобы улетать на ночлег, высматривал в сумерках добычу. Куропаточьи стаи с криками расселись по бороздам; кряква на свистящих крыльях опустилась на стерню, чтобы кормиться; сокол не отреагировал. Теперь его темная фигура ссутулилась на вершине вяза. Ее очерчивала вечерняя заря, а внизу блестел ручей. Прокричал бекас. Сокол привстал и сорвался с ветви. Из перелеска на холме, крутясь и виляя, вылетел первый вальдшнеп. За ним – еще трое. Только они сели у ручья, как на них налетел сокол. Раздалось шипение, забились крылья – сокол, бекас, вальдшнепы все вместе рванулись вверх. Они разлетались кто куда над деревьями, но вальдшнеп замялся и рухнул на отмель. Я видел, как безвольно падает его скомканное тело, как вертится длинный клюв. Сокол стоял в воде, ощипывал добычу и ел.

Медлительный лемех разрезáл землю, черно-коричневые комья заворачивались в гребни, их глянцевитые верхушки блестели на солнце. Чайки с чибисами рыскали по этим длинным бурым долинам, по темным расщелинам в поисках червей, словно орлы, охотящиеся на змей.

Сапсан сидел на столбе у реки, не обращая внимания на птиц, и вглядывался в навозную кучу. Он нырнул в смрадную солому, побарахтался в ней, размахивая крыльями, потом тяжело взлетел и направился на север, унося в когтях большую серую крысу.

В час дня над рекой потемнело восточное небо, и у меня над головой прожужжали стрелы скворцов. Позади и выше них вяхири с чибисами производили свои тяжелые залпы. Тысяча птиц неслась вперед, будто не осмеливаясь оглянуться. Кружащие чайки воздвигли в тусклом небе белый купол. Через десять минут чайки спланировали обратно к пашне, скворцы и воробьи слетели с деревьев. В небе, полях, зарослях, над лесом и рекой сапсан оставил явный след страха.

На северо-востоке птицы дольше оставались в укрытии, как если бы опасность была к ним ближе. Проследив за их взглядами, я увидел стычку сокола с двумя воронами. Они погнались за ним; он круто набрал высоту; они сели на дерево; он спикировал на них, чиркнув по веткам; они взлетели и снова погнались за ним. Эта игра повторилась раз десять; потом она надоела соколу, и он улетел вниз по реке. Вороны отправились к лесу. Вороны, должно быть, кормятся очень рано или очень поздно, потому что в долине я редко застаю их за этим занятием. Они проводят время за купанием, окрикиванием хищников и погонями за другими воронами.

К трем часам сапсаний полет стал проворным и ловким. Его голод нарастал, и когда он перелетал с дерева на дерево, крылья плясали и пружинили по воздуху. Скворцы клубами поднялись из ивняка и целиком его скрыли. Он оторвался на высоте, расправил крылья и поплыл. Ветер нес его над долиной. Он медленно кружил под низкими серыми тучами.

Когда уже почти стемнело, я нашел его пóедь: на берегу реки, в пяти милях вниз по течению лежали перья и крылья серой куропатки. Кровь в сумерках казалась черной, а голые кости белели, как оскаленные зубы. Сапсанья добыча похожа на еще теплые угли прогоревшего костра.

Ветер трепал знамя осеннего света, растянутое над зеленым мысом между двумя эстуариями. Восточный ветер гнал серебряно-серые дожди по мерзлому небу цвета сидра. Птицы взлетели с пашни, как только над ними показался дербник – маленький, бурый, проворный; темный на фоне неба, он набирал высоту, скакал и маневрировал над стерней. Коричневые перепаханные поля и стерни дрожали и рябили от обилия жаворонков, а перелески пестрели ржанками. Палая листва раскрасила тихие тропы.

На побережье крепкий ветер гнул деревья, хлестал ветвями. Равнина была гудящей пустотой, в которой не осталось обитателей. Свет упал на крапивника, сидящего в сухой канаве среди палой листвы, и он вдруг показался мне божественным. Маленький смуглый священник, истовый до самой своей смерти, а его прихожане – сухие листья и седые кусты.

Я перешел через холм, спустился к южному эстуарию. Дождь гнал на поля тучи ревущих брызг. Потом вышло солнце, и на свет вылетела деревенская ласточка. В этой долине есть свое особое одиночество. Крутые пастбища, поросшие вязами, нисходят к ровным полям и болотам. Вдоль сужающегося эстуария протоптаны дорожки. Между дальними вязами – одиночество и покой. Но когда я дохожу до речной дамбы, наступает опустошение.

Зеленые северные склоны обуглились от обилия галок. Над сухим дребезжанием серых болотных камышей просвистела свиязь – веселый звонкий звук, который только туман и расстояние смогли заглушить и сделать печальным. На дамбе лежал нетронутый мертвый кроншнеп, грудкой вверх, с переломленной шеей. Зазубренные обломки костей проткнули кожу. Когда я поднял мягкое влажное тельце, длинные крылья раскрылись, как веера. Вороны еще не успели забрать речное сияние его чудесных глаз. Я положил кроншнепа обратно. Когда я уйду, убивший его сапсан может вернуться и съесть его. Тогда его смерть не будет напрасной. А на болоте остался гнить лебедь с простреленной грудью. Жирная тяжелая туша уже смердела. Такое обращение с мертвецом омрачило великолепный день, который, по мере того как стихал ветер и садилось солнце, оканчивался безмолвным запустением облаков.

Вся земля окунулась в рассол осеннего света и заблестела золотисто-желтым, бронзовым и ржаво-красным цветами. Сапсан, погоняющий птичьи стаи, тонул в высокой синей глубине. Еще выше блестели созвездия золотистых ржанок; по более низкой орбите кружили чайки и чибисы; в небесном мелководье шелестели голуби, утки и скворцы.

Дождевое облако расцвело над северным краем долины и раскрылось во все небо. Под ним, зажатый в темных когтях скворечьей стаи, кружил сапсан. Он дикарски хлестнул по небу, высвободился из плотного кольца скворцов и, великолепный, полетел на юг, взбираясь все выше по единственной светлой грани густой тучи. Он летел прямо на меня – очерченный светом, короткошеий, – и его длинные крылья высоко задирались над круглой головой. Внутренние части крыльев, выгнутые под углом шестьдесят градусов к туловищу, оставались неподвижными; узкие наружные части крыльев загибались выше, черпали воздух и трепетали, как весла, касающиеся скользкой речной кожи. Он пронесся надо мной и поплыл над пустыми полями. Он реял и медленно набирал высоту, сверкая на солнце, как золотисто-красный речной гравий. Самка парила навстречу ему; вдвоем они закружились и исчезли в слепящей белизне юга.

Когда они улетели, сотни рябинников вернулись, чтобы кормиться в боярышнике у реки. Другие остались в желтых пирамидальных тополях, молчаливо наблюдая с верхних ветвей – узкие светлые глазки и свирепые лица воинов. Облачность затягивала синеву. Сияние неба медленно опускалось на землю. Желтая стерня и темная пашня разгорались еще ярче.

В половине второго самец вернулся; я стоял в роще у ручья, а он быстро снижался в моем направлении. Теперь он встречает меня охотнее и не улетает, когда я приближаюсь, – быть может, он озадачен моим настойчивым преследованием. Семь сорок выскочили из травы, встревоженно зарокотали, словно низкоголосые бекасы, закружились, как кулики, и взлетели на дерево. Сапсан на мгновение завис над местом, где они только что сидели. Мечась и качаясь из стороны в сторону, работая крыльями с беззаботной свободой и большой силой, он порывом ветра пронесся над моей головой. Крылья упругие, как ива; тело крепкое, как дуб, – его скачущий прыткий полет был пружинистым, как у крачки. Снизу он был цвета речной глины, охристо-бурым; сверху носил лоск осенней листвы, буковой, вязовой и каштановой. Перья его были тонко прорисованы и мягко затенены; они блестели, как отполированное дерево. Деревья скрыли его от меня. Когда он снова показался, то летел уже на сотню футов выше и быстро двигался к побережью. До заката оставалось два часа, и вода наступала: я подумал, что сокол, наверное, держит путь к эстуарию. Там я его и нашел час спустя.

Северный ветер крепчал, заострял грани холмов и гулял по холодному небу, с которого лился серый свет. Над эстуарием хлестал дождь, в подернутой рябью серебряной воде чернели острова. На севере горели костры, и гремели выстрелы, и сияла радуга. Всадник проехал по болоту и вспугнул сапсана; тот полетел на север, над дымом костров и трескотней ружей, унося в когтях убитую чайку. Коричнево-желтый сокол уже слился с коричнево-желтым осенним полем, а я еще долго видел трепещущие на ветру белые чаячьи крылья.

На северо-западном крепком ветру небо облезло до белизны и уже не защищало глаза от своего холодного сияния. Расстояния тоже сдуло ветром, с земли слезла дымчатая кожица, и каждое дерево, церковь, ферма приблизились ко мне. Я смотрел на эстуарий и видел, как в девяти милях от меня деревья гнутся ко взбитому ветром морю. Новые горизонты оказались бесцветными и суровыми, ощипанными холодными когтями бури.

В пенной воде тлели угольки утиных голов: голова чирка-свистунка – коричнево-зеленая, с бархатистым ворсом; свиязи – медно-красная, украшенная хромовым гребнем; кряквы – темно-зеленая в тени, но лучистая на солнце, то кипящая бирюзой, то горящая бледно-голубым светом[31]. Самец снегиря долго сидел на столбе возле воды, но вдруг вспыхнул, как чудесный фейерверк, и взлетел.

Самка сапсана два часа зависала в буре, тяжело хлопая крыльями, медленно продвигаясь над ручьями и солончаками. Едва ли она отдыхала – ветер был слишком сильным для парения. Она держалась морской дамбы, пролетала вдоль нее тридцать ярдов, а затем снова зависала на месте. Потом она зависла надолго и опустилась до шестидесяти футов; снова зависла и опустилась до тридцати футов; снова зависла и полетела в одном футе над высокой травой, покрывающей дамбу. Так она зависала две минуты, мощно взмахивая крыльями, чтобы удерживаться на одном месте. Стебли травы качнулись и примялись – что-то пробежало между ними. Хищница распростерла крылья и нырнула в траву. Послышалась возня, что-то пробежало по склону и скрылось в канаве у подножья дамбы. Птица взлетела и продолжила терпеливое зависание. Вероятно, она охотилась на зайца или кролика. Я находил останки и того, и другого; мех был аккуратно ощипан, кости вычищены добела. Еще я находил селезня кряквы, в смерти унылого и жалкого.

На закате над болотом пролетел самец сапсана. Он гнался за стаей бекасов. На ветру бекасы стучали крыльями, словно скользящие по льду камни.

Туман и густые серые тучи накрыли и ослепили утро. Но когда полил дождь, туман рассеялся. Множество птиц полетело на запад от реки, среди них возвышались золотистые ржанки. Из-за дождевой завесы их голоса горевали по красоте ultima thule[32].

Сапсан, пока я преследовал его по размокшей пашенной глине, был возбужденным и буйным. Под проливным дождем он мелькал впереди меня, порхал от куста к столбу, от столба к забору, от забора к проводам. Я с трудом шел следом, волоча на ботинках глиняные грузы. Но оно того стоило, потому что сапсан, устав от перелетов, не улетел с поля. После часовой погони он позволил мне наблюдать за собой с пятидесяти ярдов; а ведь вначале двести ярдов были для нас пределом. Он сидел на столбе и через плечо озирался на меня. Но стоило мне сделать резкое движение, как он зашевелил крыльями, прыгнул и повернулся ко мне лицом. Все произошло очень быстро. Казалось, из ниоткуда возник его двойник.

[29] «Частичный альбинос» – не совсем корректный термин, так как альбинизм предполагает полное отсутствие пигмента меланина, здесь же идет речь, скорее, о лейкизме – частичной потере пигментации. – Прим. науч. ред.

[30] Речь о длинном прямом ударе в боксе, достигающем цели благодаря точности и скорости. – Прим. пер.

[31] Описаны самцы данного вида уток; самки окрашены не так ярко. – Прим. науч. ред.

[32] В переводе с латыни «самый далекий Туле». На древнегреческих и римских картах к северу от Британских островов был обозначен остров Туле. Позже выражение стало метафорой, которую можно понимать как «край света». – Прим. науч. ред.