Какой-то винегрет из лиц, событий и мест. Знакомые голоса, принадлежащие не тем людям. Запахи и прикосновения.
Стас сел в изголовье кровати и, медленно выдыхая, растёр лицо ладонями. Почувствовал дискомфорт в грудной клетке при вдохе. Будто внутри поселилось нечто, сжимающее костлявые пальцы на его лёгких.
Сомкнув веки, всё ещё видел перед собой мать. Она что-то кричала, направляя весь свой гнев на него. Её глаза были полны боли и непонимания.
— Так нельзя, Стас! Ты в своём уме?! Неужели ты мой сын?!
Он не помнит, о чём шла речь, но сейчас, сидя в постели и проигрывая в уме всю ту белиберду, приснившуюся ему, он догадывался.
Это всё она. Наверняка дело в рыжей. Наверняка его совесть, которую он давно похоронил, пытается достучаться до него. Через мать.
Там был и отец. И он смеялся сквозь слёзы. Смеялся над ним, при этом сидя за столом и отламывая кусок утки с общего блюда. Смеялся и одновременно жрал дичь. Говорил, что ничему уже не удивляется. Лёва, Лерка, этот мудила Артёма. Они все там были. Наблюдали за тем, как его родители в очередной раз разочаровываются в нём. Чтобы он ни делал… отец всегда считал его… отбросом. Стас всегда был недостаточно хорош, чтобы носить фамилию своего отца.
А теперь ещё и мать.
И чёртова совесть, будь она неладна!
Он стоял там как истукан и пялился на белоснежную скатерть. Изучал выбитый на ней шёлковой нитью узор. И слушал. Этот омерзительный смех. И видел руки. Чьи-то нежные тонкие руки, убирающие со стола лишние приборы.
— Не убирай, — он шагнул к столу, — это моё. Я буду есть…
— Твоего здесь ничего нет, — раздался голос отца, и Стас даже вздохнул от облегчения, что этот нездоровый смех, наконец, прекратился, — пошёл прочь отсюда, щенок!
Теперь он смотрел на то, как приборы со стола исчезают. Тонкие и изящные пальцы подхватывают вилку и нож, и складывают приборы на тарелку.
Отчаянный взгляд поднимается выше по рукам. Стас видит длинные рыжие локоны, струящиеся по плечам. Забывает дышать.
А она что здесь делает?!
— Тина? — едва не протянул к ней руки.
Повернувшись, девушка уставилась на него безразличным взглядом. Будто смотрит и не видит вовсе.
— Мерзкий ребёнок, — произнесла не своим голосом. Чужим. Грубым. Взрослым. Будто говорит не она, а тётка, разменявшая пятый десяток. — Какой же ты тупой… идиот! Тупорылое отродье!
Что?..
Он несколько раз моргнул, думая, что всё это ему мерещится. Посмотрел на Лёву, но тот почему-то ухмылялся. Будто его вся эта сцена забавляла.
— К чему столько драмы, Стас? — спросил друг, продолжая ухмыляться. — Просто Прими это…
Чёрт!
На этих словах он проснулся. Липкий и мокрый. Оторванный от реальности. Вымотанный, будто не спал, а сдавал нормативы по физ подготовке.
Охуеть просто…
Он смотрел в стену напротив, и раз за разом прокручивал в башке этот сон. Чтобы к обеду не забыть.
А ведь забудет. Наверняка. Стоит снова заснуть, и утром он ничего не вспомнит. Обнулится, и в памяти останутся лишь рваные картинки, не имеющие никакого смысла.
Откинув одеяло, Стас поднялся с кровати и, вырвав из записной книжки лист, включил свет и принялся записывать всё, что помнил.
Отложил ручку и пробежался белым взглядом по записям.
И только сейчас поймал себя на мысли: а за каким хером он вообще это писал? Чтобы что?..
Едва ли это можно было назвать сном. Кристина уже не первый час переворачивалась с одного бока на другой, и уговаривала себя поспать. Но стоило ей провалиться в дремоту, как она вздрагивала и подскакивала в постели. Будто её вырывали цепкими лапами из царства Морфея, нарочно заставляя страдать от бессонницы.