Мифологические рассказы и легенды Русского Севера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хотя рассказы о водяных и русалках относительно немногочисленны на Севере, вера в них сохраняется. В начале 70-х годов во время диалектологической экспедиции в Пудожский край мне пришлось одной плыть на лодке по Корбозеру. Посередине озера, на глубоком месте, лодка вдруг остановилась. Я гребла изо всех сил, вода бурлила под веслами, а лодка стояла. Перегнувшись через борт, я пыталась нащупать в воде, что держит лодку, но там ничего не было. Весло до дна также не доставало. Так продолжалось минут сорок, и мне стало жутко. Когда на берегу показался человек, я закричала и стала жестами объяснять ему, что не могут сдвинуться с места. Он прокричал мне, чтобы я пересела с кормы на нос. Как только я это сделала, лодка пошла. На берегу мне сказали, что лодка зацепилась за кол, воткнутый рыбаками в дно озера и немного не достающий до поверхности воды. Происшествие обсуждалось всей деревней, и общее мнение сошлось на том, что кол в озере совсем не там, где плыла я, а что его мне подставил водяной, так как я, чужачка, одна, без разрешения водяного поплыла на лодке.

В деревне Княжая губа Мурманской области Анна Фоминична Лобенкова рассказала нам, как в молодости плыла в лодке по губе Белого моря вместе с мужем, и они видели русалку. И не просто видели, а плыли за ней и разглядывали ее примерно в течение пятнадцати минут. В полуметре от поверхности воды они видели белое лицо женщины, черные глаза и сложенные на груди руки. В подтверждение того, что русалки существуют, нам принесли номер газеты «Мурманская правда», где на сером, достаточно неясном снимке двое мужчин держали вроде бы под руки какое-то существо с рыбьим хвостом. Надпись не сохранилась, была оборвана. Наши разъяснения, что на фотографии моряки демонстрируют свой улов — большую рыбу или морского зверя — во внимание приняты не были. Присутствующие искренне верили, что на фото изображена русалка. Через некоторое время мы оказались в Кеми в краеведческом музее и, когда остановились перед витриной с чучелом детеныша нерпы, поняли, кого разглядывала в воде Анна Фоминична. Мордочка, покрытая короткой белой, лоснящейся шерсткой, большие выразительные черные глаза с поволокой, похожие на руки ласточки — все это вполне могло родить образ женского лица и сложенных на груди рук в сознании, подготовленном к такому восприятию передающейся из поколения в поколения мифологической традицией.

Еще один мифический обитатель воды, который появляется в быличках — это фараон (№ 186—191). Нетрудно заметить, что этот образ имеет книжное происхождение и является фольклорно-мифологической интерпретацией библейской легенды о переходе иудеями, преследуемыми египтянами, Красного моря (подробнее см. с. 187—188). Рассказы о фараонах в относительно недавнее время засвидетельствованы на северо-западе европейской части России и у русскоязычного населения Эстонии, хотя слова фараонка, фараончики, по материалам XIX в., известны и в центральных районах России, где тоже связываются с мифологическими образами.

Из содержания быличек ясно, что фараоны мыслятся как люди с рыбьим хвостом, причем бывают мужчины, женщины и дети, как существа фантастического образа или как люди. Они входят в один ряд с такими персонажами, как слав. русалка, укр. мавка, мелюзина, люзона, морские люди, пол. meluzina, ludzie wodny, словен. morske deklice, jungfry (Sumcow 1891: 580—581; Cerny 1893: 330—331), болг. вила, белорус, и зап.-рус. навпа и др.

Баенник, обдериха

Рассказы о мифических обитателях бани распространены по всему Северу.

Баня занимает очень существенное место в крестьянской жизни. И так было с древнейших времен. Описания бань и некоторых обычаев, связанных с ними, имеются в наших первых летописях. Особенно важна баня в суровых условиях Русского Севера. Она не только моет, но и лечит, доставляет удовольствие. Омовение в бане есть очищение, поэтому баня и мытье в ней — элемент многих обрядов и ритуалов. В бане рожали женщины. Зимними вечерами в натопленную баню собирались на супрядки. Вместе с тем баня — место нечистое, «хоромина погана» (№ 196, 198), «без креста», так как в ней нет иконы. В бане совершают бесовские, нечестивые действия: колдуют, гадают, играют в карты (№ 268). Там появляются и хозяйничают черти, бесы (№ 199, 247, 254), строят людям разные подвохи, особенно если нарушить запрет мыться в третьем пару (№ 248), ночью (№ 254).

Есть в бане и специально банный дух. Это либо один мужской персонаж (байник, банник, баенный, баенщик и др.), либо — чаще — один женский (байница, байниха, баянная бабушка обдериха и др.), редко два, составляющие пару (байник и байница). Баенный персонаж враждебен людям, строит им всяческие козни: может затолкать в бочку из-под воды (№ 195), в каменку (№ 202), не давать выйти из бани, мучить (№ 193) и даже задрать до смерти (№ 200). Злые проделки банника обычно являются ответом на нарушение запретов: нельзя ходить в третий пар, когда моются черти или сами банники, после 12 часов ночи (№ 200), нельзя топить баню в праздники (№ 194), перед заходом в баню надо не забыть «попроситься», а перед уходом поблагодарить банного хозяина (№ 200). Является банник кошкой, собачками (№ 192), конской головой (№ 198), женщиной в сарафане (№ 192), «кому страшно совсем покажется» (№ 192): «волосами завесилась, зубы-то длинны, глаза-то широки» (№ 196).

Особенно красочны рассказы о банном персонаже в Архангельской области, на реке Пинеге. Там и в некоторых других районах в банях обитает обдериха. Названье этого персонажа порождено поверьем, что обдериха может «задрать»: «Вышла она, соседка [рассказчицы], из байны-то, спина вся изодрана. Это обдериха драла. Под полком в бане, там, бывает, обдериха сидит. Они людей задирали. В полуночье они могли кошкой повидеться, глаза широкие!» (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, 1970).

Главное же зло, которое могли причинить банные персонажи, — это похитить ребенка или подменить его. Они могла сделать это, если новорожденного или роженицу оставляли в бане без присмотра (№ 202), если ходили в баню с некрещеным младенцем (№ 200). О том, что происходит с похищенными и подмененными детьми, говорилось в разделе о проклятых и обмененных. Об этом же повествуется и в быличке № 203.

Существует поверье, что в бане столько обдерих, сколько в ней вымыли новорожденных младенцев (№ 200), а также, что обдериха появляется в бане только после того, как в ней вымоют сорокового младенца (№ 200) или невесту (№ 199).

Обращает на себя внимание быличка № 205. Ее сюжет включает несколько основных моментов: встречу с нечистой силой, уговор не перебивать рассказ, продолжающееся до первых петухов повествование обо всех этапах выращивания и обработки льна, избавление от злого действия нечистой силы с помощью этого длинного повествования. В различных модификациях этот сюжет хорошо известен фольклору, и не только славянскому. Условие не перебивать рассказчика, оказавшееся спасительным, составляет основу, например, всемирно известных арабских сказок Шахрезады «1001 ночь».

Повествование о всех этапах «жизни» какого-нибудь предмета или продукта, значимого в крестьянской жизни, — это тоже особый фольклорный жанр, получивший название «житие». Помимо «жития льна», включенного в текст № 205, известны «житие хлеба», «житие горшка» и некоторые другие.

Шуликуны

Шуликун — это сложный и интересный мифологический образ. Рассказы о шуликунах в настоящее время уже достаточно редки и встречаются лишь в отдельных районах. Наиболее полные сведения о них удалось собрать в Архангельской области, на реке Пинеге. Сохранились также сведения, собранные в XIX в.

В народных представлениях время от Рождества до Крещения, т. е. Святки, — это время «без креста», когда только что родившийся Иисус еще не был крещен. Народная мысль связала с этим временем разгул всякой нечистой и неведомой силы, боящейся крестного знамения. У славян и других европейских народов существует ряд специально святочных персонажей, появляющихся и действующих именно в это время. Это святке (Олонецкая губерния) — нечистый дух в облике человека или животного; святочницы (Калуж.) — некрасивые, покрытые волосами духи, появляющиеся на Святках в банях и неосвященных избах; святоша — нечистый дух, который является тому, кто рядится на Святки (Орловская олбл.); аналогичную мифологическую семантику имеет и украинская святеха. На севере в Святки ходит Варвара со сковородкой и пугает детей (Мурманская обл., Тер., Варзуга, 1979), и образ этот непосредственно смыкается с рядом европейских персонажей, называемых чеш. Perychta, Berchte, морав. Sperechta, словен. Perhta baba, нем. Berchte, франц. Berthe и т. п. Эти персонажи появляются перед Рождеством или перед Новым годом. Ими пугают детей. Того, кто не постится в Щедрый вечер, они могут выпотрошить, для чего у них есть нож, раскаленная кочерга и сковорода. Во время Святок, особенно перед Рождеством, активизируется и вся прочая бесовская сила, на чем построен, например, сюжет повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством».

Шуликуны также принадлежат к рождественско-святочным персонажам, что неоднократно подтверждается в быличках (№ 206, 207, 209, 210, 214). В отличие от других славянских персонажей святочного цикла, шуликуны появляются из воды (№ 208, 209), из проруби (№ 214), из болота (№ 207). Хотя мотив появления из воды сближает шуликунов с чертями, которые также часто, особенно на Севере, живут в воде (см., например, «Сказку о попе и его работнике Балде» А. С. Пушкина), происхождение этого образа сложно, о чем речь пойдет ниже, а аналогия с чертями является вторичной.

Шуликуны появляются из воды на конях, в санях (№ 214), на железных ступах (№ 208, 209), на каленой печи (№ 210), на коже (№206). В последнем случае имеется в виду шкура сдохшего (а не забитого человеком) животного, обязательно с хвостом, которая использовалась и в гадании (№ 206), так как с ее помощью осуществлялась связь с ирреальным миром. В руках у них может быть каленый крюк (№ 214). Огонь «в роте» (№ 211, 214), остроконечные шапки, как у чертей, изображенных на иконах и лубочных картинках (№ 206, 208), головы, сужающиеся кверху (№ 214), нога без пятки, напоминающая копыто («на ципочках ходят» — № 212), — все это традиционные признаки черта. Вместе с тем шуликуны «в ступе летают», что вызывает ассоциации с образом Бабы-Яги. Подобно Мокоше, они связаны с прядением (№ 206, 209). Все это указывает на объединение в образе шуликуна черт и признаков многих персонажей. Появляются они обычно «артелью», т. е. во множестве. В некоторых материалах говорится, что они разноцветные, пестрые (№ 206).

По отношению к человеку вредоносны: могут завести пьяного в сугроб, ночью ходят по деревне, заглядывают в окна, пугая детей (№ 207, 208, 215, 216), самое же страшное, что они могут сделать — это утащить человека в прорубь: «Два года тому назад на реке у нас они девку утопили — заманили в прорубь» (Якутия — Зензинов: 1913: 49 ). Появление большого числа шуликунов — плохое предзнаменование: год будет плохой. От шуликунов, как и вообще от нечисой силы, спасает крест. Но сохранились рассказы и о более специфическом средстве избавиться от шуликунов: во время водосвятия устраивали езду на тройках по льду реки, вокруг деревни, чтобы «давить шуликунов».

Несмотря на синкретичность образа, шуликуны имеют инвариантные признаки: связь сосвяточным или предновогодним периодом, с водой, вредоносность, множественность.

Поиски истоков образа и слова заставляют обратить внимание на то, что образ шуликуна появляется там, где русское население соприкасается с финноугорскими и тюркскими народами (Русский Север, Якутия и Алтай в Сибири, Камчатка), в мифологиях которых подобный персонаж также представлен. У коми шулейкины — это маленькие злые подводные мухи, которые выходят из воды под Новый год. В башкирской мифологии шулгэн — это злой дух, один из сыновей первочеловека, впоследствии подводный царь, который имеет под водой бесчисленные стада скота (Башкорт халк ижады 1972: 302), у чувашей — это сюлюсюн, у мари — шюлюш (Смирнов 1889); якутские сюлюканы — хозяева подводного мира, которые разводят скот и выходят в канун Нового года из воды.

О неисконном для славян происхождении слова и образа говорят многочисленные фонетические варианты наименования персонажа, которых засвидетельствовано более 30. Среди них: шиликун (Архангельская, Вятская обл., Олонецкая губерния, пермская обл., Сибирь, Камчатка), шилыхан (Вологодская обл.), шуликон (Архангельская обл.), чиликуны (Архангельская обл.), селиканы (Якутия), шелюканы (Якутия), шилкун (сев.) и др. Этот персонаж может иметь и иные, отличные наименования. Сведения из материалов XIX в. о персонажах, именуемых шолышны, показывают, что типологически это тот же образ: « Под Крещенье выгоняют из домов шолышнов, выгоняют святой водой из домов, овинов, баней...Будто у шолышна шапка железная штыком, в руках носят железную сковородку с горячим угольем и, бегая по-на уличу, выговаривал: «На кол девку, на копыл парня» (Богатырев 1918: 48). Очевидно, вологодские кулиши — «маленькие чертенята разных цветов, которые появляются во множестве в деревнях на святках» (Словарь русских народных говоров. Л.; СПб., 1970-1992. Вып. 1-27. С. 16, 69), также имеют непосредственную связь с шуликунами.

Поиски истоков слова шуликун шли в разных направлениях. Д. К. Зеленин еще в 1930 г. достаточно определенно высказался в пользу неславянского происхождения слова (Зеленин 1930а). Н. И. Толстой сделал предположение о связи слова шуликун со славянским шуии 'левый', т. е. принадлежащий нездешнему, «левому» миру темных сил (Толстой 1985). Понятие и слово левый действительно актуальны для обозначения всего бесовского, но все же наиболее соответствует действительности предположение, сделанное в книге Р. Г. Ахметьянова (1981). Автор приводит ряд соображений, показывающих, что образ шуликуна идет с востока, корнями своими уходит в глубь мифологии древних алтайских народов, которые в свою очередь имели достаточно тесные культурные и материальные связи с древними китайцами и корейцами и восприняли от них много мифологических мотивов. Так, у народов Восточной Азии и у древних алтайцев в новогодних обрядах участвует дракон — хозяин воды. Культ дракона в Китае развит весьма широко, в китайских мифах, легендах, сказках он присутствует почти неизменно. Общее китайское название дракона лун. Главным драконом является шуй-лун-хуан, буквально 'император водных драконов. Башк. шулгэн, чуваш. сюлюсюн, тат. мифическая птица шулгэн, дочь подводного царя, коми шулейкин, якут. сюлюкюн, рус. шуликун — звенья одной цепи: истоки этого мифологического ряда уходят в глубины алтайской и китайской древности. Наиболее вероятный источник, из которого русские непосредственно заимствовали слово шуликун, — это коми язык. Совмещение древних славянских мифологических мотивов с заимствованными наслоениям и создает тот сложный и противоречивый образ, который сохранили этнолингвистические материалы Русского Севера.

Наименование шуликуны (и варианты) перенесено на святочных ряженых, в первую очередь на тех, которые назвались «страшными» ряжеными и наряд которых был рассчитан на то, чтоб не рассмешить, а напугать зрителей. Оснований для такого переноса много: приуроченность ряжения к Святкам, появление ряженых, как и шуликунов, группами, «артелями», функция устрашения, капюшон остроконечной формы — куколь, — которым ряженые нередко закрывали голову, а главное — отношение к ряжению, переодеванию, изменению своего облика как к действию нечистому, бесовскому. Недаром участники святочного ряжения должны были по окончании Святок очищаться от скверны купанием в крещенской иордани[216] даже в самый лютый мороз.

Прочие персонажи

В разделе, посвященном водяным и русалкам, речь шла о том, что многие мифологические персонажи, известные по поздним материалам, восходят к единому архетипу — древнему божеству вегетации и плодородия, связанному с солнцем и водой, с детьми и деторождением. В характеристиках этих «потомков» солярного божества с течением времени стала преобладающей какая-либо одна черта, например, у русалки — связь с водой, у полудницы, ржаницы — с полднем, у удельницы — вредоносность для детей.

Полудница — достаточно хорошо известный на Севере образ. Она появляется в полдень (№ 229, 230) или в самую жаркую пору лета (№ 224), от 6 до 19 июля (№ 228). Рассказывают, что полудница может защекотать (№ 224), похищает людей, особенно детей (№ 229), ходит по деревням, наказывая тех, кто работает в полдень, заглядывает в окна, из-за чего стараются закрывать в полдень окна, двери, ставни (№ 228, 229).

Рассказы об удельницах/кудельницах известны лишь в Заонежье, Обонежье и на западе Вологодской области. В наше время сделаны лишь отдельные записи об этом персонаже, в которых не содержится практически никакой характеристики образа, лишь говорится, что кудельницами пугают детей. Однако 100 с небольшим лет назад в тех же местах, где работала экспедиция Ленинградского университета 1976 г., т. е. в Заонежье, Е. В. Барсовым были сделаны более подробные записи. По его материалам, удельница вынимает младенцев из утробы матери, мучает и уродует их, а на родильниц насылает «жильне-трясучий удар, или родимец»: «Если поносная женщина спит навзничь, нараспашку, пояса нет, а случится на столе ножик, удельница вынимает им младенца. Оттого рожают уродов, или женщина понесет, а живот окажется пустой» (Барсов 1874: 88—89).

Этот же персонаж упоминает поэт 20-х годов XX в. Н. Клюев, который был родом из Обонежья и в своем творчестве отразил многие фольклорно-мифологические мотивы этих мест:

Наименование полудница вполне прозрачно по своей внутренней форме. Слово удельница связано с глаголом удить зреть, наливаться (о зерне)' (Олонецкая губерния — Фасмер 1974: IV, 149), существительным уденье 'жаркое время', 'полуденный отдых'. Слова кудельница и кадильница — поздние трансформации наименования, возникшие в результате затухания прежних этимологических связей и установления новых корреляций с корнями куд- (ср. кудесник) и кад- (ср. кадить).

[216] Иордань — название проруби, которую делали в реке или озере на Крещенье для совершения обряда