Мифологические рассказы и легенды Русского Севера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

№ 202. В бане детей нельзя оставлять, там баянной, он переменит. Как перемен ребенок сделается, ревет и не растет, ли растет да ницо не понимат. В Березнике был слуцай. Раз оставили роженицу в бане, а она в каменицу затянута и ребенок с живота вынут. Мертвы оба. Роженицу нельзя в бане оставить, и с малыми ребятами может что сделать (Архангельскяа обл., Мезенский район, Усть-Пеза, 1986).

№ 203. Вечеринку сидели ребята да девушки, говорили, что в одной бане обдериха живет, боялись. Парень один говорит: «Я схожу». Сказал запохвас. Ему говорят: «Слабо тебе». Он говорит: «Что слабо? Схожу! Запохвас!» — «А откуда мы узнаем, сходил ты или нет? Ты принеси камешек с каменицы». Камень-то меченый какой-то был. Надо в полночь идти. Сходил он, идет назад, бледный, как портно[113], камень несет. «Вот вам камень, а я домой пошел». А дома мать встречает, а он не пил, не ел, спать лег. «Огня, — говорит, — не зажигай». Вдруг что-то колотится у ворот. Мать пошла, посмотрела, вернулась и говорит: «Это тебя кака-то женщина спрашиват». Он говорит: «Да я не пойду» — «Да как не пойдешь?» — «Сама открывай, посмотришь, что будет! В сложные условия я попал». Приходит голая женщина: «Ваш сын обещался меня взамуж взять». — «Обещал, дак женись». — «Встретились мы с ним в бане. Он пришел, а я в ей восемнадцать лет живу. Я не обдериха, я дочка соседей, такая-то». — «Что говоришь-то! Они 17 лет младенца в люльке качают, он ест, спит, а не растет и не помирает». — «Оденьте меня. Если обещаете меня взять взамуж, то я не вернусь туда, а не обещаете, то вернусь. А дело так было. Мать меня принесла маленькую в баню помыть, оставила одну, меня и унесли, а посадили голяка[114], вот он там и орет». Дали ей рубаху, сарафан, да зашли к соседям: «Зравствуйте!» А они говорят: «Что за женщина с вами?» А она подошла к люльке, взяла того за ножки да об порог стукнула, так и рассыпался голяк. Да женился парень на девушке той (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Немнюга, 1984).

№ 204. Мужик сказывал, что пришел он в деревню, а спать негде, никто не пустил. Он пошел в байну, байна-то тепла, а сперва попросился у байны, чтоб пустила ночевать. Ночью слышит, полетели обдерихи на свадьбу и зовут: «Машка-Матрешка, полетели с нами!» А она отвечает: «Гость у меня». Те говорят: «Так задери!» А она: «Нет, не могу, он у меня попросился» (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Шардомень, 1984).

№ 205. В целой волости такой обычай был. Под Рождество, под Крещенье одна из девушек должна идти в байну, а там, сказывали, обдериха живет, и провести там ночь. Все девки убегали, зайдут да убегут. Дошла очередь до одной, умная девка, состоятельная. Нашиньгала[115] льну, навтыкала прялки, пошла в баню на вечер. Говорит, только не подходите к бане, я хочу увидеть. Смелая девка была. В двенадцать часов петухи запоют, видения кончаются. Пошла она, зажгла свечу, сидит. Пряла, пряла, время далеко. Вдруг выходит, вся в волосах, и говорит: «Девица, девица, ты меня не боишься?» — «Нет, чего мне бояться? Садись ко мне за прялку да говори, чего тебе нужно». — «А ты чего делаешь?» — «А пряду». — «А чего прядешь?» — «А лен». — «А как его делают?» — «Счас я тебе расскажу, только ты не перебивай». Стала она рассказывать: «Вот сначала пашут, да пашут, да пашут, боронят да боронят. Потом его сеют, да сеют, да сеют. Потом он всходит да всходит, да всходит. Потом его смотрят, глядят, хороший когда будет. Потом он цвести начинает, цветет да цветет, цветки маленькие, голубые. Потом шишечки меленькие, желтенькие появляются. Это семена созрели. Теперь его можно рвать. Проверяют его, чтоб вовремя собрать. Потом его рвут, да рвут, да рвут, потом его броснут[116], на колодке, гребнем. Он будет чистый. А семя в мешки сыплют, да растолкут, тогда снова сеять можно. А лен в снопы вяжут, мочут снопы-те в речке, обмочат, да он потом три дня киснет в штабелях, потом на лугу расстилают, тонехоиько. Это его белят. На одной стороне высохнет, на другую перевернут. Потом он высохнет, его в снопы свяжут, на преть[117] везут, до осени оставят, до осени ветрят, на овине сушат, в бане. Потом на колодках колотят, чтоб мягкий был. В куклы[118] завернут да опять сушат. Потом смонут[119] на колодке, потом на трепалах[120] шукша[121] выделится, и потом его треплют. Отрепья[122] будут. Потом его чешут да чешут, будут пачеси[123] двойны. Пачеси получше да пачеси похуже. Счас прядут да шиньгают[124], да шиньгают, расщепляют по волоску по одному. Вот счас напряду, на мот намотаю, в пасма[125] намотаю шестнадцать нитей, на мот шестнадцать пасм. Потом моты в корыте заварим, попарим, пополощем, повесим ветриться. Потом моты снимем, на вьюху[126] поставим, на турачьи[127] навьем. Кросна[128] снуют на воробах[129]. Навьем на сволок[130], потом вдевают дощечку, привязывают к берду[131], а бердо надо обнитить». Вот она рассказывала, рассказывала да рассказывала, ночь-то и прошла, петухи пропели, обдерихе-то что делать, она поклонилась ей и пропала (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Немнюга, 1984).

Шуликуны

№ 206. Чуликины-то, появляются за пять ден до Рождества. Шум стоит, чиликуны понаехали. Головы востры, жопы пестры. Да скажут, на коже-то, на коже чиликуны-те едут. У них глаза светят, зубы светят, они в ступе летают и шапки у них остры, долги-те шапки у них. Во Святки выезжают, во Святки прясть нельзя, чуликуны придут, веретен тебе много принесут. Они в реке живут и сами уедут накануне Крещенья.

Детей пугали, говорили в Игнатьев день, что чиликуны из проруби вышли. Приедут, спустят в прорубь. Говорили, что у них на голове мешок.

Девчонки ходят слушать на росстань, возьмут овчину, обязательно с хвостом, положат на три дороги, захватятся мизинцами, зачурятся[132]. А им говорят: «Вас чиликуны утащат в прорубь».

На Святки на реку с крестным ходом ходят, а потом говорят, теперь всех шуликенов в речке, в Ердане потопили, некого бояться (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Немнюга, 1984).

№ 207. Чиликуны из болота выходят, маленьких детей подбирают, кто на улице долго ходит, в болото уносят. Они таки мокры. На шапке у них что-то есть. Выезжали в четверг, до Рождества. Скажут, колотятся чиликуны-те. Когда чиликунов-то прогоняли, святу воду брали (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Шардомень, 1984).

№ 208. Чуликуны в Рождество из воды выходят, в Кутейник[133] забрякают на железных ступах. На человека похожи, шапки с остряком, в белом кафтане самотканом, вроде как подпоясаны кушаком. Чуликуны по деревне ночью ходили, всех пугали.

В этот день старые люди не ели от звезды до звезды. Если увидишь чиликунов, креститься надо (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Шармодень, 1984).

№ 209. Нас рани стращали все. 25 декабря Игнатов день, говорят, сегодня выйдут чуликуны. Говорили: «Спи, а то чиликукы придут, спите, а то чиликуны приехали». На Рождество они выезжают из воды на ступах, на медных ступах, в роте-то огонь. Они говорят: «Стретьти изгебь-ти опредено ли?» Они по улице едут и в окошки смотрят. Мы боимся, пугалися.

А уедут-то чуликуны-ти на Крещенье. Когда окунут крест, цуликоны, говоря, сходя; на Крещенье все кончается (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Кеврола, 1984).

№ 210. Шуликуны с Рождества до Крещенья. Скажут, вечером не гляди в окно, шуликуны утянут. Они на печи на каленой ездят. Наверно, натопят печь и поедут. Церковь обрестована, там коцегарка, вот и ходят (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Засурье, 1984).

№ 211. В Кевроле дом провалился. Там вечеринка была, они в дом зашли, у их во рту как огонь, зубы-те светят, они заплясали, и дом пошел в землю (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Немнюга, 1984).

№ 212. Чуликины в лесу живут, черные, волосы черные, лицо черное и ноги черные. Они на цыпочках ходят. Мы куклу наряжаем чуликином, все черное, а на груди красное (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Веркола, 1984).

№ 213. Великий пост пройдет, будет заговенье. Кругом деревни гоняют тройки, шуликунов топчут. Это будто черти, а потому их и топчут, чтоб они не остались (Коми, Усть-Цилемский район, 80-е годы).

№ 214. Шуликены в святочное время выезжают из проруби на конях в санях. Страшны, востроголовы, изо рта огонь, в руках каленый крюк, им загребают детей, кто в это время на улице (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Засурье, 1985).

№ 215. Когда река стоит, дак чуликуны-ти выедут из пролуби. Шуликины-ти на одном полозе ездят, один полоз, так уж без саней.

Малых ребят запугивали, в Рождество скажут, не надо боле играть. Пугали, циликуны приедут, наденут шапки красны, в роту красно, в носу красно и глаза-ти красны, в роту как огонь горит. Говорили, боле нельзя на вечеринках сидеть, цуликуны приехали (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Веркола, 1984).

№ 216. Нас самих, маленьки были, пугали, что шуликунов зовут, когда не слушаемся. Шуликуны — люди какие-то, лишенцы, говорили, ну, лишены родного места, в революцию выселены были, они лишились существовать. Еще это неблагонадежны, власовцы; шуликун от духовенства шел, они с религией должны быть, в рясе такой. Я представляю, про лишенцев только у Некрасова можно прочитать (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Засурье, 1985).

Прочие персонажи

№ 217. Однажды вечером мы топили подовин[134]. Вдруг ветер подул, дедко полевой в ладоши захлопал громко, громко. Я за печкой на соломе спала, кричу маме: «Кто там хлопает?» Подбежала к маме, смотрю, а мама стоит и крестится. Ухватила я ее за фартук, прижалась к ней. Мама ворота крестит, чтобы, значит, не к нам, и все причитает: «Аминь, аминь, аминь, аминь». Я так ничего и не видела, боялась, не знаю, какой дедко был, только слышала, что в ладоши громко хлопал (Вологодская обл., Кирилловский район, Благовещенское, 1979).

№ 218. Дедушко-полевушко живет в лесу, песни поет. Женщина однажды шесть дней в лесу находилась. Слышала, когда искали, самолеты видела, людей, а голос потеряла, ответа дать не может. Дедушко-полевушко всяким может показаться: и молоденьким, и старым, даже знакомым человеком. Этот-от женщину в лесу водил (Вологодская обл., Кирилловский район, Благовещенское, 1979).

№ 219. А в лесу есть полевой и есть красавица хозяйка полевая. Один раз я на дворе обряжался, и убежал боров. И потеряли его, не могут найти. Я спросила у бабки, а она говорит, иди возьми хлеб, три копейки, встань на дороге, по которой он бежал, и скажи: «Хозяин полевой, я тебя хлебцем и золотой казной, а ты пригони мне борова домой», — и кинуть [хлеб и деньги] через правое плечо. Сделала, вечером гляжу, боров-то пришел. Ето леший пригнал. Если что потеряется, тоже так скажешь, и поможет. А полевая бывает хорошая, а бывает и злая (Новгородская обл., Старорусский район, Каншино, 1990).

№ 220. У нас аисты живут. Свалилось гнездо их, я прешла, гнездо подняла, птенцов-то поранило. Я подняла их повыше, и тут мальчишка, взял аистенка, хотел отнести поиграть, а я ему говорю, снеси обратно, вдруг он и есть хозяйка полевая. Он его отнес, и вдруг поднялся ветер, вырвало у их дома [того мальчика] лестницу. И улетела она, хозяйка-то полевая, к лесу, и так вояла, как страшно было (Новгородская обл., Старорусский район, Каншино, 1990).

№ 221. Полевой хозяин есть, он скотину берегет. Бобер Иваныч, пастух, лошадей пас, его вчастую видел.

Полевой хозяин один в поле, и на кажном поле есть хозяин. Напугать напугает, да не трогает.

Я был небольшой. Поле было все полосам, конец был запущен. Саморощен клевер скошен был. Мать говорит: «Сходи, сграбь». Я пошел грабить. Вдруг засинило, гром загремел. Он [полевой хозяин] вышел со ржи, говорит: «Уходи домой». А я думаю, нет, я сграблю, немного осталось. Он опять: «Тебе сказано, уходи домой». Я бросил грабли и побежал. Бабкам рассказал, оны сказали, это перед нехорошим. А был он, как мужчина, только такой седой (Новгородская обл., Старорусский район, Гривы, 1990).

[113] Портно — домотканое полотно

[114] Голяк — веник из прутьев без листьев

[115] Нашиньгать — растеребить, натрепать, размягчить ударами (о стеблях льна).

[116] Броснуть — при обработке обивать головки, семя льна

[117] Преть — место, где храниться лен

[118] Кукла (льна) — сноп (льна)

[119] Смонуть — ичищать от семян ударами, трением об колодку

[120] Трепало — орудие обработки льна

[121] Шукша — отходы от первичной обработки льна

[122] Отрепья — отходы от первичной обработки льна; пакля, очесы

[123] Пачеси — отходы при вторичной обработки льна

[124] Шиньгать — теребить, трепать, размягчать ударами (о стеблях льна)

[125] Пасмо — моток из 16 или 40, 60, 240 и т.д. нитей

[126] Вьюха — приспособление в виде цилиндра для наматывания пряжи в процессе прядения

[127] Турак — деревянный стержень, на который наматывают обработанную шерстенную пряжу

[128] Кросна — ручной ткацкий стан

[129] Вороба — орудие для наматывания пряжи в виде крестовины, вращающейся на стержне

[130] Сволок — деталь ткацкого стана: вал, на который намотаны нити основы

[131] Бердо — часть ткацкого стана в виде гребня, между зубьями которого продеваются нити

[132] Зачураться — произнести заклинательное слово «чур» с целью уберечься от действия нечистой силы

[133] Кутейник — Рождественский сочельник

[134] Подовин — нижнее помещение в овине, где находятся печи