– Да, Ерофей Семенович, покажете ваши сокровища? – поддержал Владимир Игнатьевич.
– Коллекция? – будто не понимая, переспросил старик. – Какая коллекция? А-а-а-а… да-да, идемте в кабинет.
Он поднялся с кресла и, заложив руки в карманы, шаркающей походкой двинулся к выходу. Вся паства цепочкой поспешила за ним по узенькому коридору в соседнюю комнату. Кабинет был словно скопирован с картинок о викторианской эпохе: мебель вишневого дерева, темно-зеленые стены проглядывали из-за огромных книжных стеллажей. У окна, завешенного плюшевыми шторами, стоял массивный стол, покрытый зеленым же сукном, на котором аккуратно разложены были письменные принадлежности и стопка бумаг. Старик огляделся по сторонам, ища что-то глазами, и обрадованно всплеснул руками, увидев серебристый кейс на верхней полке стеллажа.
– Алексей, достаньте-ка вот эту коробку, ага… аккуратно. Изучайте!
Он равнодушно махнул рукой на стол, сам же уселся в очередное кресло-трон, что, похоже, были в каждой комнате. В этот раз инициативу в свои руки взял профессор. Владимир Игнатьевич положил на стол кейс, тот не был заперт на ключ или кодовый замок и легко открывался обычным нажатием на защелку. Внутри ребрами наверх, как книги в каталоге, лежали штук сорок картонных коробок, подписанных от руки аккуратным витиеватым почерком. На каждой были указаны название и дата. Профессор вынул коробку с надписью «Visconti di Modrone, 1466».
В этот момент Вероника, которая до сих пор держалась в стороне, вдруг оживилась и буквально прильнула к профессору, заглядывая ему через плечо. Тот усмехнулся, в его прищуренных глазах мелькнуло удовольствие. Но он промолчал и продолжил распаковку. Из картонной коробки он достал узкий футляр прозрачного пластика, в котором, как в фоторамке, была зажата одна-единственная карта, изображающая седого старика в балахоне и мантии, с жезлом в левой руке и сложенной в двоеперстие правой.
– Иерофант, – выдохнула Вероника.
– Да, – довольный произведенным эффектом, подтвердил Владимир Игнатьевич. – Ручная работа. Одна из шестидесяти семи карт колоды, что дошла до нас. Предполагается, что рисовал ее Бонифацио Бембо[23], но это не точно. Карты заказывали знатные вельможи к какому-либо празднику – эта, предположительно, свадебный подарок к бракосочетанию Филиппо Висконти и Марии Савойской.
– Это Средневековье… разве колдовство, гадания и все такое не преследовались инквизицией? – спросила Алена, нависая над вторым плечом профессора.
– Во-первых, Аленушка, это позднее Средневековье, этот период именуется в европейской культуре Возрождением. Во-вторых, это Италия, там инквизиция бушевала не сильно. Ну а в-третьих, и в-главных, тарок (так называлась тогда эта игра) была просто игрой. Как шахматы, как нарды или как… как игра в покер. Они использовали карты как игровой инструмент. И только в веке восемнадцатом мистики разглядели в них что-то волшебное. Да же, Вероника?
– Но в Италию и в Европу эти карты и… игра… пришли с Ближнего Востока, а туда – из Египта. – Девушка упрямо поджала губы. – Так что вопрос происхождения игры, рисунков и зашифрованных в них смыслов остается открытым.
– О, милая леди, вы перечитали Жеблена[24]. Его историю о Египте давно опровергли.
Вероника лишь пожала плечами и прекратила спор. Профессор же перешел к другим экспонатам коллекции. Все остальное было куда моложе итальянской карты, но и содержало уже не одну картинку, а полноценные наборы. Разглядывать их было интересно. Алеша отметил, что даже в совершенно разных колодах у одних и тех же арканов сохраняется общий символизм. И некое общее ощущение, настроение… он бы назвал это «энергия», если бы позволил себе верить в такое.
– Ерофей Семенович, – Алеша обернулся к задремавшему учителю, – а слышали ли вы что-то о золотой колоде?
– Золотой колоде? – растерянно переспросил старик, вздрогнув спросонья.
– Да, я знаю человека, который утверждает, что существует некая древняя колода из золотого сплава, что-то вроде пластин с гравировкой. Одну такую приносили на экспертизу знакомому химику. – Алеша держал этот вопрос в заготовках, памятуя о деле Людмилы Стрижеченко.
– Золотая колода, – задумчиво повторял старик, будто вспоминая. – Колода золотая… золотая колода.
– Да, а еще золотые кубики с буквами еврейского алфавита. Они как-то связаны. Вот, смотрите. – Алеша вытащил из кармана распечатанную заранее фотографию кубика на запястье Аревик – Sunny, попавшего в случайный кадр.
– Кто вы? – Ерофей Семенович сощурил глаза до узких щелочек, оглядывая всех присутствующих взглядом сумасшедшего. – Вы не студенты… Где я? Где? Где Ерофей Семенович? О, я знаю тебя! Я не хочу туда…
Старик вдруг затрясся, изо рта пошла пена, страшно белели закатившиеся глазные яблоки, над которыми подергивались морщинистые веки без ресниц.
– Эльвира Андреевна! – Профессор выскочил в коридор, зовя на помощь. – Укол! Скорее, у него приступ!
Алешу и его спутниц оттеснили в коридор, профессор же и экономка уложили старика на пол и, завернув рукав клетчатой рубашки, ввели в вену принесенный экономкой готовый уже шприц. Больной затих, хрипя и тяжело дыша, глаза его закрылись в покое. Эльвира Андреевна, нисколько не паникуя, привычным движением стянула с кресла плоскую подушечку, подложила ему под голову.
– Я дальше справлюсь, – спокойно сказала она и все же не удержалась от упрека: – Зря вы привели гостей, Владимир Игнатьевич.
– Извините, Эльвира, – стушевался профессор, пятясь к своим «студентам». – Мы уходим.
В машине на обратном пути в Москву долго висела неловкая тишина. Подавленные случившимся, недавние гости никак не могли начать разговор. Первым нарушил молчание Гефтман:
– Да, вот так бывает, к сожалению. В последнее время все чаще. Потому я и берег его от допросов. Приступ может вызвать любое волнение, даже заглянувшая на террасу кошка, а уж новые люди… чего я ожидал, собственно? – вздыхал он.
– Простите меня. – Алеша искренне переживал. – Я не думал, что так выйдет. Что с ним случилось?
– Старость, молодой человек. С ним случилась старость. Не только мудрость и опыт сопровождают стариков, но и болезни души… и тела. Он так хорошо держался сегодня, давно не видел его таким оживленным и бодрым. Я подумал уже, что ваш визит сыграл в плюс, но… в тот момент, когда он начал называть меня своим учителем, теряться при вопросах о коллекции… вот тогда я почуял неладное. Надо было вовремя уйти. Эх…
Сон не успокоил и лишь сильнее растревожил Владимира Игнатьевича. Веки его подергивались в холодном свете луны, голова металась по подушке. Снились студенты… и Ерофей Семенович. С ним что-то было не так. С ним всегда что-то не так… Почему он… такой? Кто он такой?
В минуты бодрствования мысли об учителе всегда текли тяжело, застревали в голове, не позволяли вспомнить истину. Но в полусне, в этом сумеречном Междумирье, все было иначе. На стыке сна и яви он вспоминал… или же воображение рисовало вымышленные воспоминания о прошлом.
[23] Бонифацио Бембо (1420–1480) – итальянский художник эпохи Возрождения.
[24] Кур де Жеблен (1725–1784) – французский ученый, масон, оккультист, астролог.