Одиноко и понуро рысцой бежал по мокрому тротуару белый пес. Я посмотрел ему вслед. Странно! Собака! Я совсем забыл, что на белом свете существуют такие животные. В ребячьем восторге я крикнул вслед псу:
— Ну-ну! Не стоит вешать голову! Что бы сказал Гиллель?! И Мириам?
Еще несколько минут, и я буду у них. Начну стучать в дверь, пока не подниму их с постели.
Нынче, конечно, все было хорошо — все напасти этого года позади! Какое предстоит Рождество!
Теперь я его не просплю, как в последний раз. На миг я снова испугался, припомнив слова арестанта с мордой хищника.
Обгоревшее лицо — зверское убийство — но нет, нет. Я силой старался отогнать эти подозрения: этого не может, не может быть. Мириам жива! Я ведь слышал ее голос из губ Лапондера.
Еще минута — полминуты — и тогда…
Дрожки остановились перед грудами развалин. Всюду баррикады из булыжников!
На них виднелись горящие красные фонари.
Множество рабочих при свете факелов копали и рыли землю.
Груды строительного мусора и обломков стен преграждали путь. Я карабкался через них, погружаясь по колени в щебень.
Это то, что должно было быть Ханпасгассе?!
С трудом я пытался сообразить, куда попал. Вокруг ничего, кроме руин.
Разве не там находился дом, в котором я жил?
Фасад был снесен.
Я вскарабкался на земляную кучу, глубоко внизу подо мною на месте прежнего переулка зияла черная выложенная камнем траншея. Я поднял голову — как гигантские пчелиные ячейки, повисли в воздухе обнаженные комнаты, освещенные отчасти факелами, отчасти лунным светом.
Там, наверху, то, что должно было быть моей комнатой, я узнал ее по цвету обоев. От них только одна полоска осталась.
А вот и примыкавшая к ней студия Савиоли. В душе я вдруг ощутил полную пустоту. Странно! Ателье… Ангелина!.. Как далеко, как бесконечно далеко ушло все это от меня в прошлое!
Я обернулся — от дома, где жил Аарон Вассертрум, не осталось камня на камне. Все сровняли с землей — лавку старьевщика, подвальную конуру Хароузека… все, все.
«Человек ступает туда, как тень», — вспомнил я фразу, где-то когда-то вычитанную.
Я спросил рабочего, не знает ли он, где теперь живут те, кого отсюда выселили, — может быть, он знаком с архивариусом Шмаей Гиллелем?
— Немецкий не понимай, — ответил он.
В благодарность я дал ему гульден, и хотя он тут же понял немецкий, но ничего не мог мне толком сказать.
И никто из его друзей.
Может быть, в «Лойзичеке» что-нибудь знали?
«Лойзичек» был огорожен. Это означало, что там шел ремонт.
Тогда разбужу кого-нибудь из соседей. Может, удастся?
— Ни одной собаки вокруг, не то что людей, — ответил рабочий. — Запрещено властями. Из-за тифа.
— А «Унгельт»? Он-то все-таки открыт?