— «Сверх того, поставить в известность Атанасиуса Перната, резчика камей, что согласно завещанию студента-медика Иннокенца Хароузека, скончавшегося в мае, ему причитается треть всего имущества умершего, и положено подписать протокол».
Закончив, секретарь обмакнул перо в чернильницу и начал что-то строчить.
Я ждал, что он, как всегда, заблеет, но секретарь молчал.
— Иннокенц Хароузек, — повторил я рассеянно. Надзиратель склонился ко мне и прошептал над самым моим ухом:
— Незадолго до смерти доктор Хароузек был у меня и справлялся о вас. Просил передать большой-большой привет. Конечно, такого я тогда не смог сделать, нам строжайше запрещено. Впрочем, он страшно кончил, этот доктор Хароузек. Сам себя жизни лишил. Его нашли мертвым на могиле Аарона Вассертрума. Он лежал на ней ничком. А до того вырыл в могиле две ямки, перерезал себе жилы и сунул руки в те ямки. Истек кровью. Кажись, с большим приветом был доктор Харо…
Секретарь с шумом отодвинул стул и дал мне перо подписать протокол.
Затем он гордо выпрямился и произнес тоном своего начальника барона:
— Надзиратель, уведите…
Снова, как давным-давно, дежурный с саблей на боку держал меж колен кофейную мельницу; только на этот раз обыскивать меня не стал, а вернул мне мои драгоценности, кошелек с десятью гульденами, пальто и все остальное.
Я оказался на улице.
— Мириам! Мириам! Наконец-то мы увидимся! — Я заглушил в себе крик буйного восторга.
Вероятно, была уже полночь. Круглая тусклая луна висела в небе словно блюдо из светлой латуни, скрытое туманной пеленой.
Мостовая была покрыта вязким слоем грязи.
Шатаясь, побрел я к дрожкам, принявшим в тумане облик обессилевшего допотопного чудовища.
Ноги отказывались служить мне, я разучился ходить и еле передвигал онемевшие ступни, точно больной сухоткой спинного мозга.
— Кучер, как можно быстрей на Ханпасгассе, семь! Понятно? Ханпасгассе, семь.
На свободе
Через десяток метров возница остановил дрожки.
— Ханпасгассе, милистивий государ?
— Да-да, только побыстрей.
Пролетка снова было тронулась и снова остановилась.
— Бога ради, в чем дело?
— Ханпасгассе, милистивий государ?
— Конечно!
— На Ханпасгассе больше не проехать!
— Почему?
— Перэрита вся мостовая. Перестройка во всем еврейском квартале.
— Тогда езжайте как угодно, но прошу быстрей. Лошадь с ходу взяла галоп и тут же, спотыкаясь, не спеша заковыляла дальше.
Я опустил дребезжащее стекло окошка и с жадностью вдохнул свежий воздух.
Все мне было в новинку: дома, улицы, закрытые магазины.