Ну, конечно, только так и могло быть: Вассертрум тайком унес к себе мою железную шкатулку, в которой он предполагал найти доказательства, как раз когда вместе со своим сообщником, полицейским советником, перерыл мою квартиру, — он не мог открыть ее тут же, потому что ключ от нее я носил с собой. Он ее взломал — быть может, именно сейчас — в своем логове.
В безумном отчаянии я тряс прутья решетки, представив себе, как Вассертрум роется в письмах Ангелины…
Если бы можно было известить Хароузека, чтобы он успел вовремя предупредить Савиоли!
На миг я ухватился за надежду, что слухи о моем аресте в еврейском квартале распространятся с быстротой молнии, и я полагался на Хароузека, как на ангела-хранителя. Старьевщику далеко до его дьявольской хитрости. «Я схвачу его за глотку в тот самый час, когда он соберется взять за горло доктора Савиоли», — сказал уже как-то Хароузек.
Я снова отбросил эту надежду, и жуткий страх охватил меня: что, если Хароузек припозднится?
Тогда Ангелина погибла.
Я в кровь искусал себе губы и исцарапал грудь от раскаяния, что не сжег письма тогда же; я поклялся отправить Вассертрума к праотцам в тот самый час, когда снова окажусь на свободе.
Задушу ли его своими руками или повешу — какая разница!
Что следователь поверил бы моим словам, если бы я разъяснил ему историю с часами и рассказал об угрозе Вассертрума, в этом я нисколько не сомневался.
Утром, наверное, меня освободят, а суд по меньшей мере тоже арестует Вассертрума по подозрению в убийстве.
Я считал часы и молился, чтобы быстрее прошла ночь; пристально вглядывался в пасмурную дымку.
Время тянулось несказанно долго, наконец слегка разбрезжилось, и сначала из хмари выплыло темное пятно, а потом я отчетливо разглядел гигантский медный лик — это был циферблат старинных башенных часов. Однако стрелки на нем отсутствовали — начались новые мучения.
Пробило пять часов.
Было слышно, как просыпались заключенные и, позевывая, перебрасывались чешскими словами.
Один голос показался мне знакомым. Я повернулся, слез с нар и увидел… рябого Лойзу, сидевшего на нарах напротив и в изумлении пялившего на меня глаза.
Два других арестанта были приятелями с нагловатыми лицами, они презрительно смотрели в мою сторону.
— Растратчик? Как это? — спросил негромко один своего приятеля и толкнул его локтем.
Тот что-то пробурчал недовольно, порылся в своем тюфяке, достал черную бумагу и расстелил на полу.
Потом он плеснул на нее из кувшина немного воды, встал на колени, посмотрел на свое отражение в воде и начал пальцами расчесывать чуб.
С нежной заботливостью он обсушил бумагу и снова спрятал ее под тюфяк.
— Пан Пернат, пан Пернат, — без устали бормотал при этом Лойза, вытаращив глаза, будто увидел привидение.
— Господ'я-а, как я приметьил, по корешам, — сказал непричесанный на неестественном диалекте чешского венца, отвесив мне насмешливо полупоклон. — Позволте представиться — менья зовут Вошатка. Черный Вошатка, сижу за поджог, — октавой ниже произнес он с гордостью.
Причесанный сплюнул, с презрением оглядев меня, затем ткнул себя в грудь и лаконично бросил:
— Кража со взломом.
Я молчал.
— Н-ню-у, а вас за что посадили, господин граф? — спросил венец после паузы.
Я на секунду задумался и безразлично ответил:
— Убийство с целью ограбления.
Оба дружка вскочили потрясенные, презрение тут же исчезло с их лиц, уступив место безграничному глубокому восхищению, и в один голос они воскликнули:
— Решпект, решпект!..