У стен расположились нары, застеленные тюфяками, набитыми соломой.
Проход между ними был шириной в один шаг.
Квадратное метровое окно на самом верху стены, забранное решеткой, пропускало тусклый свет ночного неба.
Стояла невыносимая духота, камеру заполнял воздух, пропитанный вонью от грязной одежды.
Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел, что на трех нарах — четвертые пустовали — сидели люди в серой арестантской одежде, и, упершись локтями в колени, закрыв лица руками, никто не произнес ни слова.
Я уселся на свободные нары и стал ждать. Ждать. Ждать.
Час. Два — три часа!
Едва снаружи слышались шаги, я вскакивал: вот наконец, наконец пришли за мной, чтобы отвести к следователю.
Но каждый раз ошибался. Шаги затихали в коридоре.
Я рванул воротник, мне казалось, что я задохнусь.
Я услышал, как заключенные один за другим, кряхтя и вздыхая, растянулись на тюфяках.
— Разве нельзя открыть окно? — громко сказал я с отчаянием в темноту и испугался звука собственного голоса.
— Бэсполэзно, — угрюмо ответил мне кто-то с тюфяка. Я провел рукой по узкой стенке и наткнулся на полку, висевшую на уровне моей груди… два кувшина с водой… огрызки хлебных корок.
Я с трудом вскарабкался наверх, ухватился за прутья решетки и прижался лицом к оконной щели, чтобы как-то глотнуть свежего воздуха.
Я стоял, пока у меня не задрожали колени. Перед глазами плыла грязно-серая однообразная ночная мгла.
Холодные стальные прутья отсырели.
Скоро наступит полночь.
За моей спиной раздался храп. Только один из арестантов, казалось, не мог уснуть: он метался по тюфяку и негромко постанывал.
Неужели никогда не наступит утро?! Вот! Снова бой часов!
Я стал считать, шевеля дрожащими губами:
— Раз, два, три! — Слава Богу, еще чуть-чуть, и наступит рассвет. Часы продолжали бить.
Четыре? Пять? Мой лоб покрылся испариной. Шесть?! Семь… Одиннадцать часов.
Прошел всего час с тех пор, как я в последний раз слышал бой часов.
Мало-помалу я привел свои мысли в порядок.
Вассертрум подкинул мне часы исчезнувшего Зотмана, чтобы меня заподозрили в убийстве. Выходит, он сам мог быть убийцей? Иначе как бы ему удалось завладеть часами? Если бы он нашел где-нибудь труп, а потом бы мертвеца ограбили, он, конечно, получил бы тысячу гульденов награды за обнаружение пропавшего Зотмана, но это было невозможно: по дороге в тюрьму я отчетливо видел на перекрестках все еще расклеенные афишки о розыске.
Что старьевщик укажет на меня, было ясно как божий день.
Так же он был заодно с полицейским советником, по крайней мере, в том, что касалось Ангелины. В противном случае зачем бы он спрашивал меня про Савиоли?
С другой стороны, из этого вытекало, что Вассертрум еще не заполучил писем Ангелины.
Я размышлял…
И разом все предстало передо мной с поразительной ясностью, как будто я сам присутствовал при этом.