— Какою волей? Каким правом?
— Волей мученика! Правом жертвы!
— Чего же ты хочешь от меня?
— Исполни обещанное десятки лет назад!
— Тебе нужен Камень?
— Мне… нужен… Камень!
— Будет у тебя Камень. Через три дня. До тех пор готовься. Снова предстоит путь. Испытание твое завершилось. Ты призван.
Я в темноте один. В трепещущем зареве молний вижу разверстое жерло очага, черное и пустое.
День настает. Трудно, ох как мучительно трудно идти, я еле передвигаю ноги, а надо через почернелые развалины добраться туда, где собраны уцелевшие остатки домашнего скарба и утвари нашего дома. Когда я наклоняюсь что-нибудь поднять, спину и все члены ломит, острая боль раскаленным клинком вонзается в поясницу… Я связываю в узелок свою жалкую одежонку, готовлюсь в путь…
И тут пожаловал Прайс. Молча понаблюдал за моими сборами, потом буркнул:
— Куда?
— Не знаю. Может быть, в Прагу.
— Он был здесь? Был у тебя? И повелел?
— Да, он здесь был. Он… повелел. — Сознание меня оставляет.
Ржут кони. Стучат, грохочут колеса кареты. На пороге моего убежища вырастает возница, вопрошающе смотрит на меня. Странный возница! Не сосед, который вызвался отвезти меня в Грейвзэнд и потребовал за это чуть не треть всех моих денег, отложенных для путешествия. Этого возницу я не знаю.
Не все ли равно! Я пытаюсь подняться. Ничего не получается. Нелегко будет добираться до Праги пешком! Поманив к себе незнакомца, стараюсь объяснить:
— Завтра… Может быть, завтра, друг мой…
Куда уж… Мне и с соломы-то не подняться, на которой меня уложили. Очень больно… очень, очень сильная боль… в пояснице.
Хорошо хоть Прайс здесь, медик. Он наклоняется ко мне и шепчет:
— Мужайся, Джонни. Это пройдет! Плоть немощна, но дух силен, верно, старина? В желчном пузыре болезнь сидит и в почках. Проклятый камень. Да, дружище, камень. Боли у тебя из-за камня.
— Камень?! — Я со стоном откидываюсь на солому.
— Да, Джонни, камень. От камней бывают очень тяжкие страдания, Джонни, и средства у нас, врачей, никакого, если резать нельзя.
От жесточайшей боли в глазах у меня мерцают яркие вспышки света.
— О мудрый пражский раввин! Великий рабби Лёв! — При этом вскрике, рвущемся из моей груди, я обливаюсь холодным потом. Обещанный Камень… Вот чем обернулся. Какая гнусная издевка! Мне чудится, будто сама преисподняя покатывается со смеху: «Камнем смерти наградил тебя Ангел, а не Камнем вечной жизни. Давненько наградил. А ты и не знал!»
И чудится, слышу голос рабби из далекого прошлого:
— Смотри, будь осторожен с камнем, о котором молишь. Смотри, чтобы не перехватил кто пущенную тобой стрелу молитвы!
Прайс спрашивает:
— Тебе ничего больше не нужно?
Ожин я сижу в своем старом деревянном кресле, укутанный в тряпье и облезлые шубы. Возле очага. Помню, я попросил Прайса развернуть кресло так, чтобы я смотрел на восток. Кто бы теперь ни явился, любого гостя я смогу встретить, глядя на восток, противоположный западу, юному, зеленому западу, куда с надеждой глядел всю жизнь. Теперь я повернулся к нему спиной.
Я жду смерти…