Я вижу Гарднера, он встал в головах мертвеца.
На нем белая мантия. Сверкает золотом роза на груди. В простертой руке он держит древний талисман рода Ди, кинжал, что некогда был наконечником копья Хьюэлла Дата. Клинок блестит на солнце, Гарднер медленно склоняется над мертвецом и вкладывает кинжал в его ладонь. На миг мне показалось, будто желтые мертвые пальцы вздрогнули и крепко сжали рукоять.
И тут — во мгновение ока — из земли выросла исполинская фигура Бартлета Грина; косматая огненная борода трясется от смеха, скалится широченная пасть.
Призрачный главарь Воронов, покряхтывая от удовольствия, разглядывает мертвеца — своего бывшего товарища по тюремному заключению. Смотрит деловито, прищурив зрячий глаз, как мясник на тушу, приступая к разделке.
Каждый раз, когда его взгляд, пробежав вдоль простертого тела, достигает головы мертвеца, Бартлет моргает, словно от резкого слепящего света. Адепта в белых одеждах он, должно быть, не видит вовсе. Бартлет обращается к мертвому Джону Ди с беззвучной речью, но я все слышу — так бывает, когда снится, что с кем-то разговариваешь, — и мне кажется, что говорит он со мною:
— Ну что, старина, больше не придется ждать, а? Все ждал да надеялся, извелся весь поди, ждавши-то. Эх ты, простак. Но теперь уж точно готов отправиться… в Гренландию? Тогда в путь!
Мертвец не шелохнулся. Бартлет грубо пинает его своим серебряным башмаком, на котором отвратительная короста лепры стала как будто еще толще, и растерянно разевает рот.
— Не прячься, не прячься в дохлятине, это ненадежное убежище, дорогой мой баронет. Эй, отзовись! Где ты?
— Здесь! — раздается голос Гарднера.
Гигант, наклонившийся над телом, разом вскакивает и расправляет могучие плечи. Он похож на свирепого бульдога, насторожившегося при подозрительном шуме. Бартлет угрюмо рычит:
— Кто тут еще?
— Я! — отвечает стоящий в головах мертвеца.
— Нет, это не твой голос, брат Ди! — ворчит Бартлет. — Гони-ка прочь незваного сторожа. Потому что ты его не звал, брат Ди, точно знаю.
— Что тебе нужно от того, кто для тебя незрим?
— С незримыми я знаться не желаю! Иди-ка своей дорогой и не мешай нам выбраться на нашу!
— Что ж… Иди!
— А ну вставай! — вопит Бартлет, схватив за плечи мертвеца. — Вставай, именем государыни приказываю, ради нее, благодетельницы нашей, вставай, приятель! Ну же, презренный трус, вставай! Какой тебе прок притворяться мертвым, ты же и правда умер, голубчик. Ночь минула, сон твой снился, снился, да кончился. Нам с тобой велено отправляться в путешествие, вперед, марш-марш! — Гигант засучивает рукава на могучих, как у гориллы, ручищах и пытается поднять мертвое тело. Безуспешно. Кряхтя от натуги, он рычит наугад в пустоту: — Отпусти его, белый альв! Что ж ты нечестную игру ведешь!
Гарднер спокоен и неподвижен в головах мертвеца.
— Забирай, — говорит он. — Я не чиню тебе препятствий.
Словно апокалипсический зверь бросается Бартлет на мертвеца — и не приподнимает ни на дюйм.
— У, черт, ну и тяжелый ты, брат, прямо свинцовый, а то и тяжелее! Видать, немало ты потрудился, вот уж не думал, что эдакое бремя грехов на тебе… Ну, хорош дурака валять! Вставай!
Но тело будто приросло к земле.
— Тяжки грехи твои, ох, тяжки, Джон Ди! — охает Бартлет, побагровев от натуги.
— Тяжки страдания, выпавшие ему, — откликается эхо с другой стороны.
Харя Бартлета покрывается серыми пятнами плесени, он в ярости вопит:
— Ах ты, невидимка! Мошенничать? Альв, сойди с его груди, дай добычу унести!
— Нет, — отвечает эхо, — не я, а ты и твои дружки взвалили на него тяжкое бремя… Чему же ты удивляешься?
И вдруг злобной радостью загорается бельмо Бартлета.
— Ну и валяйся тут, пока не сгниешь, трусливый негодяй. Сам после полезешь за кусочком жареного сальца. А сальце-то где? В надежном месте, мой храбрый мышонок. В общем, сам к нам приходи и забирай себе на здоровье копье Хьюэлла Дата, свой кинжал, или нож для бумаг, словом, игрушку свою, несмышленый малыш Джон Ди!
— Кинжал у него!