Вновь — мой убогий приют. Я один. Прайса нет, я не могу сказать, дни прошли или недели с тех пор, как он меня покинул.
Я сижу у очага и трясущимися руками ворошу остывшие уголья. Свет косыми полосами ложится на стены, проникая сквозь щели в крыше. Стало быть, снег стаял? Ах, не все ли равно…
Отчего-то вдруг вспомнился Келли. О нем мне известно только то, что жизнь его окончилась ужасно. Быть может, неправда, пустой слух? Не все ли равно…
Чу! Шорох на ветхой лестнице? Медленно поворачиваю голову: снизу, кряхтя и с трудом переводя дух, останавливаясь на каждой ступеньке, кто-то поднимается! Отчего мне вдруг столь живо и явственно вспомнилась железная лестница в подземелье дома Гаека в Праге? Да, вот так же и я когда-то карабкался из глубин, нашаривая в темноте железные перекладины, едва переставляя ноги, той ночью, когда моя Джейн… А наверху, у выхода из бездны, поджидал Келли.
Да это же он! Он самый, Келли, и правда он, это его голова высунулась над краем лестницы, это он заглядывает в мой приют. Поднимается — плечи показались, тулово, ноги, он шатается, но вот стал твердо и, прислонившись к притолоке, глядит на меня. Нет, что-то не так: он парит чуть выше пола. Да и не мог бы он устоять на ногах — они же перебиты, кости в нескольких местах переломаны, и бедра, и голени. Окровавленные обломки костей, острые, как пики, торчат наружу, разодрав роскошное брабантское сукно замаранных землей штанов.
Даже сейчас корноухий разряжен в пух и прах. Но лицо искажено ужасом, а дворянский щегольской камзол изодран в клочья. Передо мной мертвец. На меня уставились потухшие глаза. Беззвучно шевелятся синие губы. А мое сердце бьется ровно. Покоя моей души ничто не в силах нарушить. Я смотрю на Келли… И вот…
Мчатся картины, словно взметенные ветром многоцветные клубы тумана. В них проступают леса. Зеленые дубравы Богемии. Над вершинами деревьев высится башня с черной флюгаркой — двуглавым орлом Габсбургов. Карлов Тын… Сторожевая башня высится на скалистой громаде над ущельем, под самой крышей узкое тюремное оконце, решетка на нем сломана. А по отвесной стене, над зияющей пропастью, ползет трепыхающаяся человеческая фигурка, словно черный паук на паутине… ниточка, на которой он повис, того и гляди порвется… ненадежный канат, привязанный к крестовине окна, разматывается мучительно медленно… ох, как же нелегко приходится несчастной букашке, решившейся на побег! Вот она дергается, повиснув в воздухе, потому что в стене устроена полукруглая ниша: строитель башни — тюрьмы для пожизненно заключенных обо всем подумал, предусмотрел всевозможные, самые невероятные пути бегства! Нет, не сбежишь, несчастный паучок, повисший на тонкой паутинке. Вот полез наверх, канат крутится, паучок медленно вращается в воздухе. И вдруг оконная рама подалась, наклонилась… канат молниеносно скользит вниз… падения я не увидел. Бледный призрак на моем пороге издает тяжкий стон, словно он обречен снова и снова переживать свое падение — падение в зеленую бездну под стенами Карлова Тына, грозной твердыни взбалмошного императора.
Вижу, что Келли, привидение на пороге, силится что-то сказать. Не выйдет, язык-то сгнил. Он в отчаянии воздевает руки. Догадываюсь: хочет предостеречь меня. От чего? Страшней того, что было, уже не будет. Напрасно стараешься, приятель. Кадавр бессилен. Веки Келли вздрагивают, опускаются. Призрачная видимость жизни лемура угасает. Призрак постепенно меркнет.
Лето пришло в мой приют. Не знаю, какое по счету по возвращении моем на родное пепелище, по окончании моего изгнания… О да, изгнания. Ангел своим суровым приговором — нынче смешными кажутся мрачные повеления сего Зеленого образа — изгнал меня в Мортлейк, но изгнание стало для меня возвращением на родину. Здесь моя почва, — ах, лучше бы я никогда не расставался с нею! — припав к ее материнской груди, я набираюсь живительных сил, столь потребных усталому телу. Сил, которые, быть может, укажут мне путь к самому себе. Здесь некогда гуляла моя государыня, и теперь я брожу, отыскивая ее следы. Здесь, мнится душе моей, легкий ветерок в час заката навевает воспоминания о былых надеждах и мечтах о высшей награде. Здесь мое разбитое сердце обретет последний покой, а душа однажды, хотя бы и спустя долгий-долгий срок, воскреснет. И вот я сижу день за днем у холодного очага и жду. Я не боюсь что-то упустить — ведь Елизавета уже там, в «Гренландии», и принадлежит мне безраздельно, ибо ни громкие события государственной жизни, ни глупая бесплодная погоня за смехотворными приманками тщеславия ее теперь не занимают.
Чу, скрипнули ступени! Королевский гонец пожаловал… С удивлением оглядевшись вокруг, он кланяется скованно, точно деревянная кукла.
— Это замок Мортлейк?
— Он самый, дружок.
— И я имею честь видеть сэра Джона Ди, баронета Глэдхиллского?
— Именно так, дружок.
Забавно видеть оторопь и страх на его лице. Простая душа, он думает, баронет непременно облачен в шелка и бархат. Но не в шитых золотом камзолах — благородство аристократа, и не в лохмотьях — низость плебея.
Гонец поспешно вручает мне запечатанный пакет, кланяется все с тем же изяществом дубового чурбака и, покинув мою «гостиную», карабкается вниз по шаткой лестнице.
Я взламываю печати с гербом имперского бургграфа Розенберга. Из пакета вываливаются вещи, оставшиеся после Келли, окаянного, и маленький, тщательно перевязанный сверток с печатью императора.
Прочный витой шнурок геральдических цветов — черного и желтого — не поддается. Не обойтись без ножа. В рассеянности я потянулся к поясу, за «ножичком», которым обычно вскрывал письма. Но на поясе, где я когда-то носил старинный, кинжал, переходивший в нашем роду от отца к сыну, ничего нет. Ах да, ведь его забрал призрак Елизаветы, когда был вызван мной с помощью колдовства, по подсказке Бартлета Грина, и явился ночью здесь, в мортлейкском парке. С того времени я носил на поясе точную копию, двойника того драгоценного кинжала, на самом деле то был простой нож для бумаг. С того времени… — назойливо вертится у меня в голове, — с того времени я всегда носил его с собой, ножик для писем, вместо пропавшего кинжала. А теперь и его нет. Значит, двойника тоже потерял. Ну и не о чем жалеть.
Ржавый гвоздь неплохо справился со службой, которую раньше исполнял кинжал, сделанный из копья великого предка, я все-таки перерезал шнурок… Магический кристалл — вот что вернул мне, не написав ни строчки, император Рудольф.
Уныло тянутся воспоминания… Последний клочок земли, тот самый, на котором стоят развалины замка, арендатор пустил с молотка. Вновь щели и дыры моего совиного палаццо заносит снег. Выросшие в зазорах меж стершихся кирпичей папоротники, пажитник, вьюнки и репейник побурели и высохли.
Прайс, последний друг, все реже наведывается из Виндзора. Прайс тоже состарился, стал рассеян, брюзглив, он подолгу молча сидит со мной у очага, сложив руки на крепкой трости, с какой разъезжают по округе сельские врачи, и подпирая трясущуюся голову. Всякий раз приходится ради Прайса устраивать подготовку к заклинанию Ангела — тут и длинные молитвы, которым мой друг, ставший набожным и ребячески глуповатым, придает неимоверную важность, и прочие затейливые, но пустые церемонии. В конце концов Прайс засыпает, и тогда я тоже уношусь в туманные миры забвения… Проснувшись, мы обычно не можем припомнить, к чему готовились, или уже вечер на дворе и холодает.
Прайс с трудом разгибает спину, зябко ежится и бормочет:
— Стало быть, в другой раз, Джон! В другой раз…
Нынче я ждал Прайса, да он не пришел. Зато есть другое развлечение — разыгралась непогода. Час еще ранний, но в лаборатории моей почти темно, грозовые тучи затянули небо. А вот и молния полыхнула. И в тот же миг очаг будто ожил — взметнулись причудливые тени. Грохочут раскаты, снова и снова вспыхивают молнии, озаряя небо над Мортлейком… А в сердце сладкая растрава: пусть поразит меня молния, пусть испепелит! Можно ли желать лучшей смерти? И я молюсь о ее ниспослании мне, грешному.
Молюсь… да ведь я молюсь Илю, Зеленому ангелу западного окна!
Едва я это осознал, жарче молний разгорается в сердце неукротимая ярость. Тотчас я понял: ни разу после рокового заклинания в подземелье у Гаека Зеленый не явился мне и ни одно, ни одно из обещанных чудес не сбылось, кроме чуда моего нечеловеческого, уму непостижимого смирения! Трепещущий свет молний озаряет черную ночь — жерло закопченного очага, там, во тьме злобно скалится зеленый каменный лик!
Я отпрянул от очага. Вихрем проносятся в голове старые, полузабытые заклинания, им когда-то научил меня Бартлет Грин, ночью, в каземате, перед тем как взойти на костер инквизиции, магические заклятья на случай смертельной опасности, на тот крайний случай, когда без пособников из иного мира не обойтись, но они потребуют жертв, ибо сами заклятья смертельно опасны, могут погубить…
Пожертвовал ли я чем в своей жизни? О да, немалым! И вот, вызубренные наизусть, потом забытые заклинания вдруг сами собой полились с уст, вернее, посыпались, точно удары молотка. Смысл их был и остался для меня темным, но там, в нездешнем мире, моим словам, всем до единого, внемлют незримые духи, и я чувствую, они повинуются безжизненным ритуальным формулам, ибо лишь мертвому слову дано совладать с мертвецами! В очаге посреди черных корявых кирпичей все отчетливее проступает лицо с пятнами тлена… Эдвард Келли[208]!
О, как возликовала моя душа — все же я одолел тебя, старый приятель! Пришлось, дражайший друг, по моей воле пробудиться от мертвого и тем не менее беспокойного прозябания? Не взыщи, иного выхода нет — воспользуюсь твоими услугами, любезный братец!..
Не знаю, долго ли взывал я такими речами, и злобными, и шутейными, к выходцу с того света. Мне показалось, неимоверно долгое время прошло.